Чтение онлайн

Но счастлива она не была. Так получилось, что Сталин не хотел прощать ей ее нравственного превосходства. Что же такое нравственность в глазах Джугашвили? Об этом человеке написаны тонны литературы, его жизнь изучена так подробно, что клеймо, как говорится, негде ставить. Я лишь хочу добавить то, что было существенно с точки зрения интимной морали для супругов. Для всех супругов всего мира, кроме разве что пары Сталин – Аллилуева, – взаимное уважение, основанное на сексуальном равенстве. Время гаремов прошло. Но, как потом оказалось, не для Иосифа Виссарионовича. Его выходки были за гранью понимания отношений между мужчиной и женщиной. Сталин не был извращенцем или садистом, он просто умел так унизить свою жену, что та потом рыдала по несколько часов. Охрана часто видела ее плачущей, когда Сталин покидал комнату. Один охранник на свой страх и риск однажды заговорил с Надеждой после того, как после ухода мужа она попросила вызвать врача:

– Вы бы ушли от него.

– Куда?

В 1921 году родился сын Василий. В 1926 году родилась дочь Светлана.

В мае 1928 года Надежда, с двухлетней дочуркой на руках и ведя за ручку семилетнего Васю, пришла в кабинет к мужу, на удивленный взгляд секретаря лишь спокойно улыбнулась, села на кожаный диван и обернулась к Сталину:

– Я хочу пойти учиться.

– Расти дочь, раз родила.

Один колючий взгляд и нехорошая улыбка – и молодая женщина выбежала из кабинета.

Но через несколько дней Надя снова завела разговор об обучении. И еще через несколько дней снова. Но Джугашвили был неумолим. Ему казалось, что это совсем не женское дело.

Где-то в канун Нового года у Сталина гостил Енукидзе – крестный Надежды, известный распутник и бабник, человек дурной репутации, но нежно любящий свою крестницу и балующий ее щедрыми подарками и гостинцами. Именно он в лютые зимы доставал апельсины для Нади, а на свадьбу притащил бочонок грузинского вина. И теперь, сидя в кабинете Джугашвили, Енукидзе громогласно рассуждал о роли женщины в жизни молодой республики. Смачно матерясь и тут же хохоча над своими сальными шуточками, крестный добился в тот вечер только одного – Сталин скрепя сердце разрешил жене учиться.

В 1929 году Надежда Аллилуева поступила в институт. Изучала она текстиль. Казалось бы, что в этом может быть скандального? Как раз ничего, работают молодые женщины, матери, сестры.

Неприкосновенность женщин в конце 1920-х годов была мифом. Кому вбили в голову, что секса у нас нет? А кто решил, что общая неустроенность и информационный голод мог быть компенсирован невинностью? Это решительный бред, которому даже нечего противопоставить. Мы говорим о разрухе, голоде и разгуле венерических болезней. О проституции и человеческом факторе, когда ради хлеба торговали собой.

Помнится, как долго скрывали, что в годы Великой Отечественной были зафиксированы факты каннибализма. А все чистоплюи-исследователи воспринимали историю не как поле для становления человека, а как тенденцию для развития цивилизации. История – не тенденция, история – это тугая сеть, которую своими поступками, словами и решениями ткут люди. Даже для того, чтобы начать войну, нужна власть человека, а не воображаемая тенденция.

И поэтому исследователи тщательно обходили вопрос обучения Аллилуевой в институте. Да, училась. И что? Ну и то…

На первом же курсе Надежда познакомилась с девушкой по имени Ирина. Ирина О. – девушка, не оставившая яркого следа в истории, умерла в 1930 году от сифилиса. Она заразилась им, когда за жалкие крохи торговала своим телом в подворотне. Вот ее история, которая создавала историю России. Вернее, и эта история создавала историю России. А ведь Аллилуева общалась с этой девушкой: они ходили вместе на занятия, Надежда делилась завтраком, а потом уходила домой, где ее ждал Сталин.

Надя не кричала, не устраивала истерик, не плакала, когда узнавала такие истории. Она просто замыкалась в себе. Внешне почти ничего не менялось. Аллилуева не была склонна к полноте, но и не худела на нервной почве. Она, как бы это сказать, темнела – потухали глаза, становились сухими губы, и нежная матовая кожа лица словно приобретала землистый оттенок. Это психологическая проблема, и, если бы ею занимался врач, возможно, стрессов было бы меньше. Подавляя в себе эмоции, Надежда шла очень медленно, но верно к срыву.

Непринужденность, которую она напускала на себя, была призрачной, но нужно было быть Сталиным, чтобы не видеть этого. Или не желать видеть ничего, что тревожит собственную жену.

Борьба за власть, устранение конкурентов и больше ничего – вот жизнь Сталина. Борьба за рассудок, поиск связей с жизнью – вот жизнь Аллилуевой.

Николай Бухарин

И она бежит. Вначале в Германию, где живет брат Павел. Потом в объятия к пасынку Якову. И снова в Германию. И снова к Якову. Нет, их связь была только платонической, не такой, как, предположим, с Николаем Бухариным. Якова Надежда любила как родного сына. Редкие встречи – и все, но в эти встречи Надежда умудрялась вложить всю свою душу. Одной фразой высказать все сомнения одинокой и уставшей женщины.

Странное дело, но после обучения в институте Аллилуева не стала более рьяно защищать чьи-то права. Некоторые исследователи писали, что жена Сталина имела какие-то политические убеждения, которые стремилась обосновать и едва ли не выразить публично. Все это полнейшая ерунда. Надежда была женщиной в первую очередь. Женщиной, а не носителем политических лозунгов. И Бухарина она любила как мужчину, а не как «тенденцию исторической закономерности в развитии общества». Да, у них была связь.

Однажды разговор Николая и Надежды подслушал Сталин и взревел: «Убью!» И убил.

Что же было в том разговоре, что так не понравилось Иосифу Виссарионовичу? Уж никак не разговор о свержении высшей власти. И не о мужской несостоятельности Сталина. И не о детях (Бухарин никогда не говорил с Надей о ее детях). И не о внешней политике.

Каролина Тиль – экономка Сталина – тоже слышала эти разговоры. И потом рассказывала, едва ли не присягала, что говорили Бухарин и Аллилуева об искусстве, философии, музыке. И о душе?

И о душе говорили тоже. Надежда сидела на диване, поджав ноги, и, уткнувшись в плечо Николая, громким шепотом читала сонеты Шекспира, стихи Бодлера, срывающимся голосом рассказывала о Пушкине. Они говорили о «Каменном госте», о «Пире во время чумы». А еще…

– Ты понимаешь, Николай, есть вещи, есть слова, которые я не могу говорить никому. Понимаешь?

Черные глаза были бездонными, как колодцы в пустыне. Ресницы – бархатными. Щеки – мокрыми и чуть солоноватыми от слез. Бухарин нежно целовал их и говорил:

– Ты должна доверять ему.

– Не могу!

Этот ли разговор стоил Бухарину головы, а Аллилуевой очередной унижающей порки словами?

«Не могу» жены Сталин воспринимал, как разъяренный вепрь. Почему же он, горячо обожаемый юной девочкой, вдруг стал пугать? Но так случилось, и Надя стала отдаляться от него настолько, что не могла доверять ему. Кроме того, у них была огромная разница в возрасте, и девушка скорее напоминала его дочь.

Дочь Сталина?

В 1930 году Сталин с женой возвращались с какого-то праздника и очень сильно поругались в машине, а когда машина подкатила к дому, то офицер охраны услышал, как мужчина бросил в лицо женщине, сжавшейся на заднем сидении машины:

– Ты моя дочь, поняла? Дура ты, если не понимала раньше.

Сказав это, Сталин широкой поступью пошел к двери, а Аллилуева еще долго сидела в машине, не в силах вымолвить ни слова. Впервые в жизни ей стало так страшно, что хотелось кричать.