Крещенные кровью
Шрифт:
– А генерал? Он почему предпочел «лишнюю нервотрепку» быстрой смерти?
– Наверное, на что-то надеялся, – пожал плечами Яшка. – Хотя надеяться-то ему уже не на что!
– Все так плохо?
– Хуже не бывает…
– Тогда ты почему приехал?
– Подчищать за всеми то, что не успели они подчистить за собой сами, – сведя к переносице брови, ответил Яшка. – Скандал решено тихо замять, а всех к нему причастных… Ну, сам понимаешь, не маленький.
– Догадываюсь, – хмыкнул Степан. – Ликвидировать.
– Ну-у-у, зачем ты так сразу, – развел театрально руками Яшка. – Ты что, забыл, лопух, что власть наша советская беспредельно гуманна! Тебя всего-навсего приказано разоружить, переодеть в зековские шмотки и взять под стражу до особого распоряжения! Тебе накручивается пятерка за побег, десятка недосиженного срока и плюс ко всему десятка за сотрудничество с братом-предателем!
– Ну а ты? Ты ведь тоже нежелательный свидетель для лиц тебя сюда пославших?
– А я – случай особый! Я заменю на этом посту коменданта Аверкиева. А когда шумиха уляжется, помашу поселку ручкой!
Говоря это, Яшка невзначай положил руку на уже расстегнутую кобуру, выхватил из нее пистолет и выразительно посмотрел на Калачева.
– Только не дури, Степан, – сказал он угрожающе. – Сдай оружие – жив останешься. Пройдет время, отсидишь свой четвертак – и на свободу с чистой совестью!.
– Ты считаешь, что я соглашусь на такой расклад? – усмехнулся Калачев. – Мне и десяти уже отбытых по самую макушку хватает!
– Применить силу вынуждаешь? – нахмурился Яшка, взводя курок. – А я ведь ничего против тебя не имею. Только приказ выполню, учти.
– Да мне плевать на твой приказ! – вспылил Степан, смятенной душой которого уже успели овладеть тоска и отчаяние. – Я никогда не надену больше на себя робу арестанта и не позволю никому просто так решать мою судьбу!
– Да успокойся ты, дурила, – вздохнул участливо Хромой. – Может, отсидишь годок-другой, а там глядишь амнистия – все и образумится.
– Нет, не образумится! – закричал Степан, приходя в бешенство. – Давай стреляй, сделай одолжение. И зубы мне не заговаривай, тошно мне от тебя.
– Так сразу и стреляй, – сделал вид, что смутился, Яшка. – А ты о детях своих подумал? Хотя…
– Что дети? Что ты знаешь про моих сыновей?
– Они в порядке. Только вот оба рапорта настрочили, слово в слово, будто под копирку. В них пацаны твои отрекаются от тебя и ничего общего с тобой иметь не желают!
– Врешь! Все врешь, падла! – прорычал Степан, сжимая в ярости кулаки.
– Эти рапорта я с собой привез, – ответил Яшка, не спуская с Калачева пристального взгляда. – Хочешь почитать, всегда пожалуйста. Только правильно себя веди и пистолетик на стол положи.
– Значит, вот как со мной. По самому больному ударили, – сказал Степан, едва владея собой. – Сыновья сами это сделали или их заставили?
– Подробности сии мне не известны. Так ты будешь читать или?
– Не буду. Ни к чему мне это, – ответил Степан, глядя в одну точку.
– А оружие сдашь?
– Заберешь потом, а сейчас выйди.
– Ты что удумал, скажи-ка?
– Проваливай…
– Ну, пусть так оно и будет, как сам решил, – усмехнулся мрачно Яшка, направляясь к двери. У порога он обернулся: – А ты хорошо подумал, Степаха? Жизнь… она ведь всегда хороша, даже в неволе…
Увидев, что Калачев вытащил из кобуры табельный пистолет, Хромой развел руками и вышел на крыльцо.
Оставшись один, Степан не спеша закурил и молча уставился отсутствующим взглядом на противоположную стену. Он устал от жизни и суеты вокруг себя. Когда-то давно у него была семья. Были друзья-товарищи… А потом в одночасье ничего не стало.
Докурив папиросу, Степан взял вторую. Он думал и все больше радовался тому, что этот прямой разговор с подлецом Яшкой помог понять ему то главное, без чего сведение счетов с жизнью было бы невыносимо…
Настенные часы вдруг ожили и стали гулко отсчитывать удары. Их прозвучало ровно пять…
Степан глянул в окно. День выдался скучным и хмурым. Лес вокруг поселка тоже был хмур и задумчив. Тучи медленно плыли над верхушками сосен, словно хотели зацепиться за них и остановиться навсегда. Но порывистый ветер подгонял их, не давая возможности сделать это.
Прощаясь с жизнью, он перестал чувствовать страх. Тяга к жизни как-то притупилась и ослабла. Путь его завершен, это ясно.
Затушив окурок в пепельнице, Степан посмотрел на часы. Они тихо тикали, маятник равномерно покачивался из стороны в сторону. Ходики отсчитывали последние минуты в мире, где для него нет больше счастья и надежд, есть только горе, разочарование и боль. Он остался совсем один. Все вокруг умерли или предали его. Впереди – длительное мучительное рабство. Так стоит ли цепляться за такую паскудную жизнь?
Калачев взял пистолет, взвел курок, приставил ствол к виску. Вокруг все замерло, будто жизнь сразу же остановилась в ожидании. Степан почувствовал, как напряжение внутри него вдруг ослабло и полное безразличие ко всему остановило движение мыслей. Момент истины!
Степан вдохнул в себя побольше воздуха, резко выдохнул, почему-то опять взглянул на часы, словно собираясь запомнить время своей кончины, – и нажал пальцем на курок.
Услышав хлопок выстрела, стоявшие на крыльце подполковник Аверкиев и Яшка переглянулись. Алексей Иванович прикрыл глаза, но не смог сдержать слез.
– Ты, Степа, сделал свой выбор. И наверное, самый правильный у загнанного в угол, – прошептал он с сочувствием – Твоя судьба – твой крест!
– Ой, да ты здесь прям в философа превратился, подполковник! – воскликнул Яшка торжествующе. – Он всего лишь избавил меня от обязанности хлопнуть его!
– Заткнись! – зло покосился на него Алексей Иванович. – Имей хоть какое-то уважение к умершему!
– Иметь уважение? К кому? – весело рассмеялся Яшка, открывая дверь. – К этому неудачнику? Он заранее был обречен на такой вот конец, все время только и делая, что пробираясь через преграды к своей смерти. Жизнь продолжается, а Калачева в ней нет!