Чтение онлайн

Степан зачерпнул ковшик воды и вылил себе на голову.

– Студенты исчезали регулярно, – продолжил он хрипло, – что не настораживало администрацию техникума. Многие ведь не выдерживали условий обучения и проживания в Оренбурге и сбегали домой. Поэтому исчезнувших заносили в списки «дезертиров», и делу конец. Несколько месяцев длился этот кошмар, но однажды одна студентка случайно услышала доносящиеся из комнаты истопника мычание и хрип. Девушка поделилась своими сомнениями со здравомыслящим преподавателем и…

– Все, достаточно, или я грохнусь в обморок! – воскликнул Горовой, вскакивая со стула. – Оба мы знаем, что убийц разоблачили и предали суду. Оба получили высшую меру, только вот…

– Невыясненным осталось одно обстоятельство, – продолжил Степан, словно не замечая протестов начальника. – С мертвыми все ясно: их скормили горожанам. А вот что стало с теми, кого оскопили и вывезли из Караван-Сарая? Тот, кто остался в тени, ушел от ответственности, – процедил сквозь зубы Степан. – Хотелось бы знать, что это за личность.

– Эта «личность» может быть скопцом, – продолжил Горовой, отирая лицо руками, словно от грязи – И, что самое прискорбное, у нас нет никаких сведений о деятельности этой изуверской секты в наших краях!

– Ты думаешь, что это дело рук того ублюдка, который убил моего отца? – предположил Степан.

– Я уверен в этом, – проговорил озабоченно Дмитрий Андреевич. – Купец скрывается где-то рядом. У него есть деньги, и он хочет властвовать пусть над ущербными, но людьми. Он вырос в секте, и его психика сломана теми чудовищными обрядами, которые в ней совершались.

– И какой же вывод?

– По моему глубокому убеждению, вывод здесь напрашивается сам собой. Купец сколотил секту, которая существует и сейчас. Скопцов надо найти и привлечь к суду. Что же касается самого Купца… Ты его можешь пристрелить как собаку! Убийство твоего отца, думаю, еще не самый страшный грех на черной душе этого оскопленного зверя!

Иван Петрович Носов вернулся из леса с вязанкой хвороста. В окнах горницы он увидел свет, и это неприятно удивило его: на улице еще не совсем темно, а жена жжет керосин, будто не знает, скольких денег это стоит!

Войдя в избу, мужчина оторопел: за столом сидел его младший сын Прошка, слабый умом, а потому должный находиться сейчас в Оренбурге, в лечебнице для умалишенных.

– Ой, Ваня! – воскликнула, увидев мужа, Нюра. – Гость-то у нас какой! Это же племянничек твой, Васенька, к нам погостить заехал! Как зашел, я и обомлела: так он на Прошеньку похож, будто из одной утробы на свет народилися!

Иван Петрович протер глаза, которым отказывался верить. Человек, сидевший за столом, действительно как две капли воды походил на несчастного сына. Только осмысленный взгляд гостя отличал его от Прошки, да и одежда… Сын неизлечимо болен, а значит, это может быть только племянник Васька, отпрыск покойного старшего брата.

При появлении Ивана Петровича племяш в два прыжка оказался рядом и, распахнув для объятий руки, замер, не решаясь обнять дядьку.

– Вот тебе раз! – тяжело и не очень радостно сказал тот, позволяя обнять себя. – А мы уже считали, что сгинул ты давненько со света белого. Уж сколь годков не получали от тебя никаких весточек…

Все еще растерянный от неожиданной встречи, Иван Петрович мысленно отметил, что племянник очень изменился. Не только возмужал, окреп телом, но и из нутра его исходило что-то другое – нехорошее: искрилось из глаз, хитрых и злых. Да и голос так и остался неприятно-детским.

– Давай-ка присядем, племяш, и помолчим маленько, – сказал Иван Петрович, начиная приходить в себя.

Они уселись друг напротив друга. Нюра накрывала на стол, украдкой вытирая кончиком платка заплаканные глаза. Она помнила Васеньку хорошеньким, добрым и отзывчивым мальчиком и очень переживала, когда он уехал из голодающего села в Бузулук, к дяде по материнской линии.

– Выходит, зря мы тебя оплакивали, – ровно и спокойно сказал Иван Петрович. – Выходит, ты живее всех живых и в родные края воротился… Только вот неважно здесь живется и по сей день, племяш. Голодаем мы и концы с концами едва сводим, чтобы ноги не протянуть.

Васька был недоволен приемом, но не подал виду.

– Расспрашивать о твоем бытие я сейчас не буду, – продолжил Иван Петрович. – Вкусим чего бог нынче послал да и отдохнем после трапезы маленько.

Ужинали молча, ни слова ни полслова. Васька порывался завязать беседу но, всякий раз натолкнувшись на молчание родственников, пожимал плечами и отказывался от дальнейших попыток.

Когда вышли из-за стола, Иван Петрович предложил Ваське подышать свежим воздухом на дворе.

– Гляжу, жизнь твоя плавно течет, племяш, – сказал Иван Петрович, доставая кисет с самосадом. – Одет вон с иголочки, сапоги новенькие, яловые…

– Живу как могу, – улыбнулся племянник, доставая пачку папирос. – Не сказать, что как у Христа в запазухе, но особо не сетую.

Он закурил и предложил папиросу дяде.

– Жить везде можно, только уметь надо, – продолжил Васька, глубоко затянувшись табачным дымом. – Вы вот тут копошитесь, как черви в навозе, в колхозе своем, а от жизни все брать надо!

– Видать, как ты все берешь от нее… – ухмыльнулся Иван Петрович. – Раз там, где был, жил сладко и хорошо, так что ж к нам обратно вернулся?

– Да вот проведать, как вы тут с голодухи выживаете.

– Так вот и выживаем, – отозвался угрюмо дядя. – Хлебушек с отрубями и вперемешку с лебедой жуем и за то Бога благодарим.

– Что, в колхозе все так плохо? – с иронией поинтересовался Васька.

Иван Петрович пожал плечами.

– Про колхоз говорить не буду, захочешь, от других узнаешь, кто говорить об том не побоится, – уклонился он от прямого ответа. – За эдакие разговоры тут у нас никого не жалуют.

– А я уже узнал, – сказал серьезно Васька. – Скотину со двора свели, птицу тоже забрали. Взамен жизнь райскую пообещали, и все на том.

– Сейчас во всех колхозах эдак живут, – вразумительным тоном сказал Иван Петрович. – Знать так надо. Кто недовольство свое выкажет, так… – он осекся и замолчал, видимо, испугавшись, что сболтнул лишнее.

Племянник улыбнулся:

– Не думай, дядя, что я на шее у тебя сидеть приехал. Я коммуну хочу здесь создать!