Чтение онлайн

Множество точек зрения на природу военного коммунизма, сложившихся в отечественной историографии, в сущности сводятся к двум. Одна подчеркивает связь военного коммунизма с гражданской войной и его исключительную вынужденность на всем отрезке существования. Вторая, в основном повторяя первую, имеет, однако, выраженную склонность видеть в политике военного коммунизма попытку непосредственного перехода к социализму. Мы вышли из исследования экономических проблем периода военного коммунизма с выводом, что политика жесткого государственного регулирования, продовольственная диктатура, а следовательно, и вся система военного коммунизма, не были вызваны необходимостью в продовольствии (а тем более военными условиями, требовавшими в первую очередь укрепления союза с крестьянством), по крайней мере с весны 1920 года. Несомненно, что жизнь военному коммунизму продлили другие факторы, не имеющие прямого отношения к текущим потребностям.

В качестве такого фактора справедливо называют идею непосредственного перехода к коммунистическим отношениям. Будучи верным по существу, тем не менее подобное объяснение поверхностно, и прежде всего потому, что появление такой идеи само по себе подлежит объяснению. Настаивая на таком объяснении, историки всего лишь восстанавливают вывод, сформулированный еще в те времена самими участниками этих событий, например Лениным, что когда-то было заслонено концепцией краткого курса истории ВКП(б). Хотя нельзя отрицать, что некоторые шаги в дальнейшем осмыслении природы военного коммунизма все же были сделаны, поставлены вопросы, задающие верное направление исследованиям, и это немало.

В. И. Биллик в своей статье заметил, что «ошибочно противопоставлять вынужденность экономических мер 1917–1921 гг. тем целям в деле преобразования общественно-экономического строя, которые эти меры одновременно и нераздельно преследовали» [623] . Он совершенно справедливо подчеркивает, что вся экономическая политика в первые годы революции была в значительной мере вынужденной условиями разрухи, но от этого она не переставала быть социалистической по своим целям, методам и по своей социально-экономической природе.

В. П. Дмитренко ставит два вопроса, которые помогают еще глубже проникнуть в суть проблемы: «Во-первых, почему из различных практиковавшихся в годы войны хозяйственных мер государством отбирались и внедрялись только те, которые укладывались в рамки определенной системы и, во-вторых, почему эта система начала саморазвиваться и наиболее крайние формы ее (национализация всей мелкой промышленности, запрещение базаров, отмена платы за коммунальные услуги, решение VIII съезда Советов о государственном регулировании сельского хозяйства и др.) стали осуществляться уже после окончания гражданской войны» [624] .

Вот на эти вопросы и нужно попытаться ответить, причем не будем вдаваться в споры, насколько мероприятия военного коммунизма были «социалистичны», а подойдем более прагматично, ибо, что ни говори, а критерии социалистичности в представлениях большевиков и современных им других социалистических партий или даже по сравнению с современностью — существенно отличаются. Воспользуемся тем преимуществом, которое время, исторический опыт предоставляют историкам по отношению к великим мыслителям и политикам прошлого.

Для ответа на имеющиеся два вопроса нужно ответить на третий. Послереволюционное общество отнюдь не было однородным и интересы в нем были различные. Так для кого же в этом обществе политика военного коммунизма была вынужденной и необходимой вплоть до 1921 года? Может быть, для затаившихся буржуа и помещиков? Нет. Для мелких хозяйчиков-крестьян? Нет, они всей душой были против монополии и диктатуры. Тогда для промышленных рабочих? Здесь ответить однозначно трудно, в принципе рабочие были заинтересованы в усилении государственного регулирования отношений с деревней, но они никогда не абсолютизировали эту заинтересованность до уровня продовольственной диктатуры. Остается фактом, что рабочие не менее, а может быть, даже более упорно, чем крестьяне, боролись против продовольственной диктатуры за свободную заготовку продуктов. Нет сомнений в том, что если бы судьба продовольственной политики зависела непосредственно от рабочих и их профессиональных организаций, то диктатура Наркомпрода не просуществовала бы в 1918–1920 годах и нескольких недель.

Мы перебрали все основные слои населения России и не обнаружили никого, кто бы был абсолютно заинтересован в развитии продовольственной диктатуры, которая явилась основой всей системы военного коммунизма. Значит, тогда все-таки остается власть идеи? Но подождем пока уходить в их возвышенную сферу, продолжим поиски в области материальных интересов.

Марксисту Бухарину в 1921 году, очевидно, не давала покоя его теоретическая совесть. Он, как и многие, находился в недоумении: почему рабочий класс, чью диктатуру объявляла партия, чьи интересы она защищала перед мировой буржуазией, выступил в начале года массовыми забастовками в Петрограде, волнениями и волынками в Москве и других городах? Почему рабочие на предприятиях выносили эсеровские резолюции, поддерживая лозунг свободной торговли? Почему, наконец, в связи с этим тыловые гарнизоны пришлось переводить на фронтовой паек?

Бухарин признавался: «Из 5 млн. [625] рабочих вряд ли около миллиона вместе с 700 тыс. коммунистами были против свободной торговли». И сделал вывод: «При разрухе пролетариат превращается в мелкую буржуазию» и усваивает ее интересы в свободной торговле [626] . Бросив все население России в мелкобуржуазную пучину, Бухарин остался в одиночестве, но «теория» была спасена!

В марте 1921 года в одном из выступлений Бухарин произнес: «Разбив врага и покончив с кронштадтским восстанием, мы должны обеспечить внутренний мир и железными руками прекратить всякие попытки ниспровержения Советской власти, допустив, однако, усиленные уступки целому ряду слоев населения. Таково соглашение с крестьянством, такова закупка за границей продуктов потребления с целью дать возможность рабочему с большей интенсивностью работать для возрождения нашей промышленности» [627] . Итак, Бухарин уполномочен от лица кого-то сделать усиленные уступки и крестьянам и рабочим. На наш взгляд, выяснение этого лица и могло бы составить вклад в дальнейшее изучение проблемы военного коммунизма.

В одном из своих лучших сочинений Маркс справедливо заметил: «Как об отдельном человеке нельзя судить на основании того, что он сам о себе думает, точно так же нельзя судить о подобной эпохе по ее сознанию. Наоборот, это сознание надо объяснять из противоречий материальной жизни, из существующего конфликта между общественными производительными силами и общественными отношениями» [628] . Это высказывание укрепляет наше сомнение, а все ли большевиками было осознано из того, что они делали? В частности, до конца ли ими была понята природа той огромной власти, которая перешла к ним от царского и Временного правительств?

Сознание человека предоставляет ему возможность смотреть на любое явление по-разному, с различных точек зрения. Например, на науку можно смотреть как на развитие человеческого познания, а можно и так, как говорил Прудон: наука — это история заблуждений человечества. Все зависит от того, какая сторона явления абсолютизируется, на чем делается акцент. Соответственно, и период военного коммунизма можно рассматривать как время великой разрухи, но в ней нельзя не заметить островок организованности, который постоянно увеличивается, постепенно притягивая к себе все беспорядочные части. Этим островком было новое государство. Если попытаться дать краткое определение военному коммунизму, разумеется, с оговорками, что всякие дефиниции страдают своими специфическими уродствами — однобокостью, неполнотой и т. п., то можно сказать, что военный коммунизм есть способ укрепления государства, расширение его роли и функций в обществе, и прежде всего в экономике. Все остальное — производное, вторичное, закономерно или случайно вытекающее из главного.

Историческая наука может засвидетельствовать, что особенностью национального российского развития всегда была сильная централистская тенденция. Государство в России издавна играло гораздо большую роль в социально-экономических отношениях, нежели то было в странах Западной Европы. Но несколько десятков лет по пути капитализма с середины XIX века ослабили узду на центробежных силах в обществе. Империалистическая война 1914–1918 годов привела к тому, что Россия не выдержала испытания частной собственностью и свободой предпринимательства. Раздираемая частными интересами, стремлением к наживе, противоречиями в городе, противоречиями между городом и деревней, страна не сумела сохранить политическое и экономическое единство и погрузилась в хаос. Единственной силой, способной собрать воедино распавшийся общественный организм, было только государство, преодолением национальной катастрофы могло быть только жесткое государственное регулирование. Но ни одряхлевшая монархия, ни «творческие силы» российской буржуазии оказались неспособными выполнить эту миссию. Вводить в берега государственности потоки уездных амбиций, частнособственнических интересов и корыстных устремлений различных хозяйчиков историей было призвано новое государство во главе с партией диктаторского типа и ярко выраженной антикапиталистической идеологией. Большевистское государство проводило политику ослабления городской и сельской буржуазии путем национализации, продовольственной диктатуры и террора, одновременно с ослаблением экономической мощи своего политического соперника, оно пользовалось реквизированным капиталом и продуктами, чтобы укрепить и расширить свою структуру. По словам А. Я. Вышинского, работавшего в то время по продовольствию, вопрос ставился так: Ленин на заседании Совнаркома говорил, что «мы должны кормить тех, кто работает на государство, а остальные пусть заводят свои огороды» [629] (читай: могут подыхать).