Чтение онлайн

— Ибо он – слуга Божий, для твоего блага. Но если ты делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч. Ибо он – слуга Божий, мститель, который навлекает гнев Божий на грешника[26].

У меня нет времени задаваться вопросом, почему он снова цитирует библейское писание. Одним безжалостным толчком Итан вторгается в самое уязвимое, девственное место моего тела.

Острая боль выбивает из меня дух, заглушая слабые крики, срывающиеся с губ. Он грубо толкается снова и снова, в сухое, неподготовленное место, утоляя свои демонические желания. Время перестает существовать. Я жду, когда боль прекратится, но она не проходит. Единственное, что мне остается, – лежать неподвижно и ждать, пока он не кончит.

Секунды тянутся, мой разум берет верх и каким-то образом отвлекает меня от боли, разрывающей надвое. Когда боль становится невыносимой, я ухожу в безопасное убежище в своем сознании. Воспоминания о матери до болезни всплывают перед глазами – такие ясные, будто всё было вчера. Что бы она сказала, если бы увидела меня сейчас?

Затем я вспоминаю взгляд того незнакомца – теплый, карий, пронзительный. Его добрые глаза, которые заставили меня почувствовать себя в легко и комфортно. Вспоминаю, как он сказал, что хочет найти женщину, которую будет лелеять. Мое сердце сжимается: я едва знала этого человека, но до сих пор вспоминаю о нем. Мечтаю, чтобы меня кто-то любил и лелеял. Неужели я упустила свой шанс? Неужели теперь я – испорченный товар? Не хочу в это верить.

Когда Итан наконец скатывается с меня, тяжело дыша, с довольной ухмылкой на лице, словно только что пережил лучший секс в жизни, я уже знаю, что должна делать. Моя единственная надежда в том, что еще не слишком поздно… что мне хватит времени избежать ужасного конца.

Как обычно, после того, как Итан нападает на меня, он начинает извиняться. Подняв мое безвольное тело с пола, он относит меня на кровать. Лежа под одеялом рядом с человеком, которого ненавижу до глубины души, я ощущаю боль в местах, о существовании которых даже не подозревала. Я в оцепенении. Притворяюсь спящей, боюсь пошевелиться – вдруг сделаю что-то еще, что снова его разозлит. Он говорит тихо, спокойно, будто уверен, что я не слышу:

— Я люблю тебя, Джиа. Хотелось бы, чтобы ты это поняла. Хотелось бы, чтобы ты не говорила и не делала вещей, которые расстраивают меня. Ты знала, как важно для меня создать семью. Зачем ты заставила меня причинить тебе боль?

Это невероятно странно. Если бы я не слышала всего этого раньше, то, возможно, поверила бы в его замешательство и искреннее раскаяние. Может, даже тихо заплакала бы в подушку. Но я уже слышала всё это раньше. И знаю: мой нарциссичный муж – сертифицированный безумец.

Мысленно отключаюсь от него, полностью выпадаю из реальности. Пока он продолжает говорить без умолку, размышляю о жизни, о том, как так вообще сложилось. Даже начинаю сомневаться в собственном существовании.

Неужели я действительно была рождена, чтобы так страдать?

Думаю о том, что знала о сексе – от наивных подростковых представлений до понимания, пришедшего во взрослом возрасте. Я любила свою маму, упокой Господь ее душу, но она была из другого поколения, где о сексе не говорили. Это была почти запретная тема. Всё сексуальное или личное по своей природе вызывало у нее мгновенное смущение. MTV и VH1[27] были под строжайшим запретом в нашем доме – не дай Бог Мадонна со своей Like a Virgin[28] развратит мою невинность. Кое-как я разобралась в «пестиках и тычинках», тайком смотря повторы «Беверли-Хиллз, 90210»[29], пока мама была на работе.

Будучи единственным ребенком, у меня не было старших братьев или сестер, у которых можно было бы чему-то научиться. Мама работала на трех работах, чтобы я могла учиться в маленькой частной начальной школе. Дети там точно не говорили о сексе, что только усугубляло мою полную неосведомленность по мере взросления. Даже разговоров о месячных не было.

В школе на одном из уроков к нам вошла пожилая медсестра и сказала, что тампоны опасны. Она утверждала, что веревочка может порваться и тампон потеряется «там». И если этого было недостаточно, ее рассказы о синдроме токсического шока окончательно убедили каждую девочку в классе, что пользоваться тампонами – страшно и опасно.

Неловкое умалчивание подобных тем означало, что я по-настоящему не понимала, что такое секс, вплоть до того момента, как сама была готова заняться им в первый раз. Я не имела ни малейшего представления, что такое проникновение – да, в семнадцать лет я действительно была настолько наивной.

Неудивительно, что сегодня, в свои двадцать восемь, никогда по-настоящему не задумывалась о том, что значит быть изнасилованной.

Когда Итан взял меня сегодня вечером, он вырвал часть моей души – ту, которую я боялась больше никогда не вернуть. Мне следовало сообщить о нем в полицию еще год назад. Вместо этого я поверила всему, что он говорил – что полиция мне не поможет, – и решила промолчать. Крик этой тишины стал оглушительным. Человек, которому я когда-то доверяла, – к добру это или к худу – пытается сломить меня.

Но у него ничего не выйдет.

Время, проведенное с Итаном, сделало меня стойкой и выносливой. Я больше не наивный подросток, ничего не знающий о сексе. Я больше не женщина, слепо доверяющая мужчине, который хочет контролировать меня во всем. Я не хочу оказаться в печальной статистике. Хочу стать одной из тех, кто выжил. Я ждала подходящего момента, когда у меня будет достаточно денег, чтобы начать всё с чистого листа. Потратила месяцы на планирование, но теперь всё это не имеет значения. Мой выбор сделан. Иллюзии, которые были относительно уровня своей готовности, рассеялись – я не могу оставаться здесь ни минуты дольше.

Пришло время вернуть себе прежнюю жизнь.

Бред Итана о любви ко мне стих какое-то время назад. Рискую взглянуть в его сторону. Он крепко спит. Как можно тише, осторожно выскальзываю из постели – обнаженная, израненная, изнасилованная – крадусь на цыпочках к его стороне кровати. Аккуратно выдвигаю ящик его тумбочки и достаю COP.357[30], который он всегда там держит. Зная, что его служебное оружие уже надежно заперто в сейфе, прячу пистолет в старом ботинке и задвигаю его в самый дальний угол шкафа, чтобы он был вне поля зрения.

Когда потенциально смертоносное оружие надежно спрятано, достаю большой мешок для одежды, висящий в шкафу. Когда-то в нем хранилось мое свадебное платье. Несколько месяцев назад я вынула его и сожгла. В буквальном смысле. Уголки губ дрожат от воспоминаний.

Я выбрала день, когда знала, что Итан задержится на работе, и пригласила Наталию. Мы вдвоем развели костер на заднем дворе и наблюдали, как платье вспыхивает, пока распивали бутылку совиньон блан. Мы смеялись над нашим постоянно растущим списком желаний. И хотя уход от Итана не был поводом для шуток, именно он стоял на первом месте в моем списке.

Я сожгла платье не назло. Сделала это потому, что мне нужен был мешок для одежды. Это был шаг, который нужно было сделать, чтобы выполнить первый пункт из списка желаний – уйти от мужа навсегда.

На следующий день после того, как платье сгорело, я собрала большую сумку для одежды – полную вещей, которые понадобятся мне, когда я наконец сбегу. Тщательно проследила за тем, чтобы объем сумки выглядел так же, как и раньше, когда в ней лежало свадебное платье. Использовать обычную дорожную сумку было невозможно – если бы он ее нашел, это сразу бы его насторожило. Поэтому я спрятала белую сумку на виду – там, в шкафу, где она висела со дня нашей свадьбы. Казалось, я собрала ее целую жизнь назад, но в то же время – будто это было вчера.