Чтение онлайн

— Драгоценная госпожа, есть еще кое-что, что надо обсудить...

— Да? — Я со вздохом обернулась, остановившись на средней ступеньке подле двух сопровождающих меня хускарлов, и посмотрела на Гвидиона сверху-вниз. Сколько бы раз он не услышал отказ, но продолжал настаивать на своем. Даже формулировку использовал ту же самую, слово в слово:

— Нам нужно избрать нового королевского сейдмана, госпожа. Или вёльву. Несколько кандидатур уже...

— Мы обсуждали это ранее, Гвидион, и условились, что не вернемся к этому вопросу впредь. Это место останется за детьми Виланды, покуда они живы, даже если они не захотят занять его. Сейчас мне все равно не нужна более помощь богов. Хватит с меня сейда.

— Но рука не может оставаться крепкой, когда один из пальцев...

— Нет, — Этого слова было достаточно, чтобы Гвидион замолчал. По крайней мере, до завтра. Отвернувшись, я продолжила взбирался по лестнице, и бросила напоследок, надеясь заставить его о других, более важных вещах: — Лучше убедись, что все готово к пиру. Ярлы прибудут совсем скоро. Это мой второй сейм, и в этот раз все должно пройти достойно, без происшествий.

— Я надеялся, что Маттиола...

— Ты знаешь, что Маттиоле сейчас не до этого. Она больше не мой сенешаль. Временно ее долг исполняешь ты.

Гвидион опять закряхтел за моей спиной, но уже не от усталости из-за количества ненавистных им ступенек, а от недовольства. Раньше он хорошо управлялся с хозяйством замка, но Маттиола справлялась еще лучше. Во всей крепости протяженностью с лигу вдоль берега Изумрудного моря она умудрялась поддерживать неизменную чистоту. Теперь же зеркала под потолком, рассеивающие свет, вновь замаслились и потускнели, в углах раскинулась паутина, а в коридорах то и дело встречались отгоревшие факелы, которые забыли заменить. Было даже страшно представить, какое запустение ждет замок, когда Маттиола покинет его окончательно. Но еще страшнее было то, какое запустение без нее ждет моя жизнь.

— Матти?

Я перешагнула через несколько сундуков, сложенных друг на друге, из расщелин в которых торчали пестрые ткани и недошитые гобелены, и протиснулась в приоткрытую дверь. Комната Матти всегда была обставлена скудно, словно она всего лишь гостила здесь, а не жила с раннего детства. Сейчас же, когда половина вещей ее оказалась убрала в ларцы, комната и вовсе казалась пустой, необжитой. Темные шторы закрывали окна из зеленых и пурпурных стекол, делающих спальню Матти похожей на сад, и света катастрофически не хватало. Я двинулась в центр наощупь, задевая локтями цветочные горшки, коих здесь всегда было немерено, пытаясь до березовой ширмы, на которой висели поношенные платья и передники.

— Матти, — позвала я снова. — Ты уже все вещи собрала?

Комната оказалась пустой не только на вид. Маттиолы в ней не оказалось, но зато был ее портрет на добротном холсте, расстеленный поверх постели. Вельгар не соврал, когда сказал, что у его брата, Осилиала, талант и искусные руки: только талантливый художник и мог нарисовать человека таким, какой он есть на самом деле, ни приврав, ни приукрасив, но при этом все равно породив шедевр. Каждая краска, казалось, находится на своем законном месте: пепел и зелень в глазах, персик на коже, кораллы на щеках, уголь в волосах и ресницах. Разве что шрамы выглядели чуть бледнее и незаметнее, чем, пожалуй, должны были, будто заживали на нарисованной Матти быстрее, чем в жизни. Я словно смотрела на Матти сквозь годы, смотрела в будущее: она улыбалась, счастливая, исцеленная; такая, какой заслуживала быть после всего того, через что ей пришлось пройти. Немо молясь Совиному Принцу, чтобы то место, куда Маттиола отправлялась, непременно сделало ее такой, как на портрете, я бережно свернула холст, смотала холщовой веревкой и убрала в незапертый сундук к остальным картинам, где лежал и старый выцветший портрет их семьи, половины которой теперь не было в живых.

Очевидно, во всем замке оставалось лишь одно место, куда Маттиола теперь могла пойти.

— Начисто дом убираю, пауков из углов выгоняю. В моем доме им места не будет, каждый паук дорогу ко мне позабудет. Брысь, пауки! Брысь!

— Надо же, впервые слышу такой сейд. А от Гвидиона с его вечными казенными счетами есть что-нибудь?

Маттиола, вовсю натирающая жертвенный алтарь из белого мрамора, к которому лично я даже кончиками пальцев прикасаться брезговала, сдула со лба волосы и подняла голову. На ее поясе больше не висели ключи от кладовых и сундуков с затупленным ножом, — атрибуты сенешаля, как управителя хозяйства, — а наряд был походным, из штанов с туникой, будто Матти привыкала к ним перед завтрашним отбытием. Пауки, должно быть, действительно разбегались от нее в страхе, но вряд ли из-за заговора: от ее тряпки тянулся такой удушливый шлейф настоя из душицы и белены, что даже я, едва спустившись в катакомбы, зажала рукавом нос. Очевидно, этим настоем Матти тщетно пыталась вытравить из Безмолвного павильона запах смерти, как уже вытравила из него следы жертвоприношений и ритуалов: использованные склянки и сосуды лежали по коробкам, покрытые описаниями неподобающих практик пергаменты тлели в печи. Нигде не было видно тех ужасных инструментов, — клинков с изогнутыми лезвиями, щипцов, — и звериных частей, некогда украшающих пятый алтарь, ныне заставленный грязными ведрами, лишь бы не напоминать о своем истинном предназначении.

— Решила прибраться здесь сразу, чтобы к моему возращению все было готово, — объяснила Матти, скидывая тряпку в кадку с душистой зеленой водицей.

— Ты еще никуда не уехала, а уже надумала возвращаться, — заметила я с беззлобной укоризной. — Кто знает, когда это будет.

— Но однажды ведь будет, — ответила она, окидывая взглядом зал. — Рано или поздно мне придется...

«Придется», — произнесла она, и после этого разговор можно было не продолжать. Маттиола вовсе не готовилась — она испытывала себя. Ибо не дрожат так мелко, если правда хотят вернуться. И не морщатся, перекладывая бронзовые чаши для жертвенной крови с места на место, если правда собираются ими пользоваться. Безмолвный павильон претил ей точно так же, как и сейд. Вместе с молоком ее матери, которое мы когда-то делили на двоих, мы разделили и отношение к жизни, а потому и к смерти. Отчасти я была рада, что Маттиола на самом деле не желает становиться вёльвой, ведь это значило, что то ее отношение не изменилось. В отличие от моего.

— Маттиола, — Я обошла жертвенник по кругу и остановилась рядом с мастерским столом, на котором она раскладывала мешочки с сухоцветами и минералами, которые предназначались для божественных алтарей. Ллеу хранил их нетронутыми, предпочитая вместо этого животные кости. — Ты ведь знаешь, что не обязана становиться вёльвой лишь потому, что так твой брат сказал, правда?

— Знаю, — ответила Маттиола, не поднимая головы.

— Ты хочешь этого, Матти?

Она не ответила. Пальцы ее, потемневшие от растворов и грязи, крепко сжали один из мешочков. В том перекатывались обточенные морские камешки — точь-в-точь такие же, какие мы собирали на берегу Изумрудного моря в детстве, когда наступали отливы, и погода располагала к тому, чтоб спуститься к нему по крутым скалам. Иногда Маттиола относила их братьям — не для ритуалов и ковки, а в дар, как талисманы. Однажды среди них нам попались бирюзовые самоцветы, похожие на лазурит. Прямо как те, которые Матти высыпала себе на ладонь, когда потянула шнурок и развязала мешочек.

— Ох, Ллеу, — вздохнула она. Да, это те самые самоцветы и были.

Но впервые за месяц она не заплакала. Глаза ее больше не выглядели красными и стеклянными, как в первые дни после известия, пришедшего вместе с разлагающимся телом издалека. Губы не подрагивали, не сжимались, проглатывая крики и плач. Вчера, прежде чем наконец-то вернуться в кузницу, Гектор сказал мне, что Маттиола наконец-то начала оправляться от горя — и, судя по всему, не ошибся. Какие-то самоцветы из прошлого больше не могли ранить ее, покуда она каждое утро видела своего мертвого близнеца, умываясь напротив зеркала. Я не могла представить, насколько это должно быть больно. Зато я могла дать ей выбор, ларец с сокровищами, что обеспечат ей безбедную старость, и попросить дракона, нежно в нее влюбленного, унести ее вместе с младшим братом далеко-далеко, где им обоим станет лучше.

Матти спрятала самоцветы обратно в мешочек, туго затянула его и посмотрела на меня с улыбкой такой вымученной, что я едва не отвела глаза, не в силах на нее смотреть.

— Знаешь, чего я сейчас хочу на самом деле? — спросила она вдруг дразнящим тоном. — Хочу узнать, сделала ли ты то самое, за чем ходила в лес вместе с Солярисом.

— Ты про то, собрала ли я чернику?

— Ага, — Улыбка Матти стала чуть более веселой и искренней. — И драконьи ягодки. Ну что, я была права? Большие ли они?

— Матти!

Она засмеялась, но скрипуче, неестественно, пока убирала все мешочки на место и наверняка придумывала очередную неподобающую шутку.

А затем вдруг покачнулась.

— Матти! — воскликнула я снова.

Я подалась к ней, успела придержать за локоть прежде, чем она смахнула бы на пол добрую половину мешочков, а затем упала бы сама. Щеки ее полыхнули, как в паучьей лихорадке, будто вся кровь разом прилила к лицу. Наощупь же кожа оставалась прохладной, как обычно: я приложила ко лбу Матти ладонь сразу же, как усадила ее на жертвенный стол, лишь бы она не упала.