Чтение онлайн

В XI главе после заключительного удара грома гроза кончается, небо проясняется и появляется радуга. «И седьмой гонец вострубил и раздались на небе громкие голоса говорящие: царство мира сделалось царством Господа нашего и Христа его… И отверзся Храм Божий на небе (открылась лазурь чистого неба) и явилась на небе радуга… (Ап., XI, 15, 19).

Последний стих в синодальном переводе имеет вид: «и явился ковчег Завета его в храме Его», но в греческом варианте сказано не «ковчег Завета», а «хранительница завещания», что в стандартной христианской символистике означает радугу.

В заключение дадим слово самому Морозову:

«Теперь вы видите сами, как сквозь весь Апокалипсис, одной сплошной канвой проходит чудно–художественное описание грозы, пронесшейся над Патмосом во время наблюдения автора (в Ап., 1, 9, сказано: «Я, Иоанн… был на острове, называемом Патмос…» — Авт.). В этой канве не забыта ни одна типичная картина развития грозы, начиная от тяжело свернувшейся, как свиток папируса, первой тучи в характерного затишья перед грозой. Вы видите и каждый удар грома с кровавыми молниями и радугу посредине грозы и, наконец, окончание самой грозы с новой радугой и раскрывшимся окончательно шатром голубого неба. Напрасно говорят мне мои критики, будто я «толкую» образы Апокалипсиса «в смысле грозовых и астрологических картин». Я здесь не толкую ровно ничего, я только буквально понимаю то, что читаю, да и их именно прошу и убеждаю делать то же самое: пусть они попытаются читать Апокалипсис так, как они читают всякую другую книгу, а не толкуют иносказательно того, что совершенно ясно лишь при буквальном понимании и становится похожим на бред помешанного при всяких иносказательных толкованиях» ([1], стр. 32).

Для Иоанна описание грозы отнюдь не является самоцелью; его мистически настроенная душа грозные события метеорологического катаклизма воспринимает как знамения скорой гибели грешного мира и прихода светлого царства справедливости. Интересно, что в этом Иоанн отнюдь не оригинален: в древности существовала специальная наука, бронтология, задачей которой было предсказание будущего по тому, в каком созвездии ударит молния из грозовой тучи. На славянском языке этому были в XV в. посвящены специальные «Громовники», отчетливо греческого происхождения. В них бронтология была приспособлена к нуждам земледелия: «Рыбы загремят — оскудение пшеницы», «Близнецы загремят — погибель животным, а плодам умножение» и т.д. Позже эта наука выродилась и ее понятия спутались. Так в еврейском трактате «Книга Громов» XVI века зодиакальные созвездия спутаны с соответствующими месяцами, из–за чего получились полные нелепости: «Гром в декабре предвещает смерть великих людей…», «Гром в январе предвещает много болезней и т.п. (см.[58], стр. 40—-41).

Впрочем, возможно, что бронтология зародилась под влиянием Апокалипсиса, когда его смысл был еще понятен. Тогда получается, что, напротив, Иоанн был вполне оригинален и даже сам того не чая, заложил основы новой науки.

Как уже говорилось, описание грозы тесно переплетено у Иоанна с описанием небесных явлений и астрологическими замечаниями; переплетено настолько тесно, что подчас трудно сказать, где кончается бронтология и начинается астрология.

В самом начале Апокалипсиса мы находим текст: «благодать вам и мир от Того, Который есть, и был, и грядет, и от семи духов, находящихся перед престолом Его…» (Ап., 1, 4). Здесь опять обнаруживается неточный перевод; конец текста дословно переводится так: «и от семи душ, находящихся напротив его Трона…» В этом переводе текст приобретает отчетливый астрономический смысл, поскольку в древности (и в средние века) созвездие Кассиопеи называлось созвездием Трона, а семизвездная Большая Медведица, расположенная как раз напротив Кассиопеи, называлась (а на юге Франции в до сих пор называется) Колесницей душ (см.[58], стр. 91).

О тех же созвездиях говорится и в гл. IV: «И от престола (т.е. Трона) исходили молнии, громы и гласы (здесь пока еще бронтология) и (начинается астрология) семь светильников огненных горели пред престолом (Троном), которые суть семь духов Божиих» (Ап., IV, 5). Здесь в оригинале говорится о семи духах или гениях. Отождествление звезд с духами (душами) указывает на оригенитское влияние. (Епископ Ориген, живший, якобы, во II в. н.э., учил, что небесные светила суть души людей, облеченные в светлые одежды).

По–видимому, созвездие Трона играло большую роль в христианской символистике. На средневековых картах это созвездие изображалось восседающей человеческой фигурой часто с царским венцом (см., напр., карту, воспроизведенную в [58], стр. 276). В книге Радинуса, датируемой 1511 г., оно изображено в виде распятой женщины (см.[58], стр. 267; заметим, кстати, что никакого сходства с рисунками Дюрера это изображение, как и следовало ожидать, не имеет).

В полном соответствии с этим Иоанн сообщает: «… и вот престол (Трон) стоял на небе и на престоле был Сидящий» (Ап., IV, 2). Этого же «Сидящего», по–видимому, имеет в виду и стих: «… так говорит державший семь звезд в деснице своей…» (Ал., II, 1), а также вся сцена в начале Апокалипсиса: «Я был в духе… и слышал позади себя громкий голос. Я обратился, чтобы увидеть, чей голос, говоривший со мной; и обратившись, увидел семь золотых светильников, и посреди семи светильников подобного Сыну Человеческому… Он держал в деснице Своей семь звезд..»((Ап., I, 10, 12, 13, 16).

О Сидящем говорится: «и Сей Сидящий видом был подобен камню яспису и сардису; и радуга вокруг престола, видом подобная смарагду» (Ап., IV, 3). Смарагд — голубовато–зеленый камень, а радуга вокруг престола изображена на тех же средневековых картинах, где созвездие Трона с Сидящим на нем погружено в полосу Млечного пути.

Особенно интересен дальнейший текст: «И вокруг престола (Трона) двадцать четыре престола (здесь уже просто седалища); а на престолах видел я сидевших двадцать четыре старца, которые облечены были в белые одежды и имели на головах своих золотые венцы» (Ап., IV, 4). Морозов высказывает предположение, что здесь имеются в виду 24 меридиональных часовых сектора, на которые круги склонения делят небесную сферу, т.е., другими словами, 24 часа прямого восхождения.

Но что тогда их венцы? Очевидно, что здесь имеется в виду созвездие Северный Венец (Северная Корона), расположенное как раз недалеко над головами старцев–секторов (кстати сказать, именно на широте Патмоса это созвездие поднимается в зенит). Переписчики исходного текста Апокалипсиса, уже не понимая астрономический смысл этой фотографии звездного неба, переделали первоначальный «Венец» в «Венцы», стремясь обеспечить каждого старца своими венцами, тем самым, устранить «очевидную описку» автора.

В северном умеренном поясе земного шара верхние части крылыев–секторов (примерно до широты созвездия Венца) никогда не заходят, а нижние части секторов, так сказать их «колени», то опускаются под горизонт, то снова поднимаются над ними. Таким образом, раз в сутки каждый звездный час–старец как бы поднимаемся с колен в восточнюй части горизонта, а затем обратно опускается на них в западной, преклоняясь перед центром своего вращения Северным полюсом мира и созвездием Трона около него. А теперь сравните, что пишет Иоанн: «И когда животные воздают славу в честь и благодарение Сидящему на престоле (Троне), Живущему во веки веков, тогда двадцать четыре старца падают пред Сидящим на Троне и поклоняются Живущему во веки веков, и полагают венцы свои пред престолом (Троном)…» (Ап., IV, 9—10).

А, кстати, что это за животные? Впервые о них упоминается чуть раньше: «… и вокруг престола (Трона) четыре животных, исполненных очей спереди и сзади: и первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лицо, как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему» (Ап., IV, 6—7).

Это явно созвездия Льва, Тельца, Стрельца (Кентавра) и Пегаса (хотя на небе есть в созвездие Орла, но оно не является зодиакальным, и, кроме того, употребленное в греческом оригинале слово «Зоон» относится, обычно, не к птицам, здесь, мы снова сталкиваемся с неточностью перевода, а к млекопитающим животным). Уподобление созвездий животным сплошь покрытым очами, конечно, очень поэтично и вполне уместно, но когда более поздние художники иллюстрировали Библию, рисуя реальных животных, кожа которых густо усеяна глазами, зрелище получалось не из приятных.