Чтение онлайн

Но этих мало, и они известны. Такое отношение не распространяется на тех, кто вором не считается. То есть на всех остальных богатых, даже если они очень богаты и не вполне честны. Им могут завидовать, но, в общем, понимают. «Сами бы так хотели».

Интересно еще отметить отсутствие — видимо, временное, дальше нужно смотреть — серьезных классовых различий.

В той же Франции богатые и бедные разделены культурно-исторически, это разделение существовало всегда, исключения — то есть перемещение людей из класса в класс — только утверждали сложившиеся правила. Наши богатеи — такие же, как мы, как бы они ни стремились доказать нам обратное. Ибо они вышли из тех же квартир, они учились в тех же школах, они любят селедочку с картошечкой, и у них было всего пятнадцать лет, чтобы научиться носить хорошие костюмы. Хотя какие пятнадцать, о чем это мы? Хорошие костюмы начались у нас в новом тысячелетии, не раньше. Но мы еще помним, как депутаты Госдумы щеголяли в импортных пиджаках с необрезанными ярлычками на рукавах — и в таком виде их показывали по телевизору.

Впрочем, дело не в костюмах. Настоящее классовое сознание появляется не у тех, кто выбрался из грязи в князи, а у тех, кто грязи не видел вообще. То есть в лучшем случае у детей нынешних богатеев, которые учатся в закрытых школах (или за границей), живут в особой среде (опять же, лучше — за пределами России), и с младых ногтей умеют строить прислугу и требовать идеального сервиса. Впрочем, нет: этому научатся их внуки, если останутся в России — и если с Россией больше ничего не случится. Что маловероятно.

На самом деле большую часть классово окрашенного дискурса производят отнюдь не те, кто имеет на это социально-имущественное право. Кто именно тут старается — скажем ниже, сейчас просто зафиксируем факт.

А пока посмотрим туда, куда глядеть не стоит.

Жизнь российского человека, занимающегося приносящими прибыль делами, опасна, трудна и противна. Люди на это идут — как и почему, отдельный разговор. Но сначала повторим: опасна, трудна и противна.

Начнем с опасности. Сейчас расстреливать людей в ресторанах перестали — хотя кое-где еще стоят металлические рамки и прочие приметы раньшего времени. Это не значит, что жить стало лучше и веселее, — но, тем не менее, деловары теперь довольно спокойно вспоминают, особенно ежели под хорошую закуску, как в девяносто каком-то году такой-то съездил за город в багажнике красного «Мерса», такому-то жену порвали во всех местах, а такому-то засунули в задницу электрическую вафельницу и приковали к батарее — «представляешь, три дня подыхал мужик, все кишки пропекло». Самый факт таких рассказок красноречив: это типичные ветеранские байки, очень узнаваемые. Сейчас так не делают — ну, почти. Опасности есть, но они другие.

Теперь насчет трудностей и противностей — это сложнее.

Экономическую систему, существующую в Российской Федерации, можно описывать долго и сложно. Можно, впрочем, этого и не делать, а сослаться на исторический опыт. Тут, главное, понять, что на что похоже — но когда поймешь, все становится очевидным. Российская экономика, подобно советской, основана на том, что в советские времена называлось блатом. По блату доставали дефицит. Только раньше дефицитом были товары и услуги, а теперь им стали деньги. Всего-то разницы. Правда, во имя этой разницы была сделана «крупнейшая геополитическая катастрофа двадцатого века», как изящно выразилось наше бывшее первое лицо, а ныне второе. Но тем не менее — суть системы осталась прежней: мы живем в экономике блата.

Чтобы просветить читателей помоложе — есть ведь у нас молодые читатели, не заставшие того времени, — сделаем краткий экскурс в советскую действительность. Оно, впрочем, и людям изрядного возраста не помешает — ощутить преемственность не лишне, ага.

Итак, советская экономика была формально «плановой». В каком-то смысле так и было — то есть существовали инстанции, которые «планировали показатели» и «собирали отчетность». Вторая была чаще всего липовой; но липой было и первое — то есть «план». Если же быть совсем точным, липой были соображения, по которым этот самый план формировался, корректировался, а главное — спрашивался. По идее — которую никто не видел — соображения должны были быть «народнохозяйственными». На самом деле и плановые цифры, и их изменения, и подводимые итоги — все было результатом длительных закулисных переговоров и соглашений между чиновниками, производственниками, всякими представителями распределяющих инстанций и tutti frutti — того же калибра, разумеется. Дальнейшее происходило примерно так же — всегда были две договаривающиеся стороны, которые взаимовыгодным образом решали, сколько чего будет производиться, сколько завезут в такой-то регион, сколько-то поступит в торговую сеть, сколько-то в такой-то магазин, и на каждом этапе кто-то что-то имел.

Простой советский человек видел лишь хвостик цепочки — людей, с которыми нужно было договариваться, чтобы получить товары и услуги. Таких людей называли спекулянтами, барыгами, доставалами, и еще дюжиной разных прозвищ — и не любили. Сильно не любили — поскольку небезосновательно считали их не благодетелями и избавителями от мук дефицита, а причиной и источником такового. То, что они были всего лишь охвостьем длинной цепочки, простой советский человек, как правило, не видел и не понимал. Он просто ненавидел барыгу, который приносил ему колбасу и штаны, за кои драл втридорога — и которому надо было еще и кланяться.

Это последнее обстоятельство доставало особенно. Держатели дефицита, помимо всего прочего, знали, что их ненавидят — но нуждаются в них. И, помимо денег, требовали к себе уважения. Уважение на их языке всегда означало унижение. Перед тетей Маней из мясного отдела еще надо было попрыгать, поговорить с ней по-человечески, уважить ее, как она это понимала, — и только после этого можно было рассчитывать на свежую печенку и мясцо без костей. Так же прыгать приходилось перед прочими дефицитчиками, придерживателями товаров и услуг — начиная от фарцовщика и кончая самогонщиком, швейцаром, даже официантом, который тоже ведь был причастен, тоже оказывал дефицитные услуги и тоже требовал мзды и поклонов. Если кто помнит дух советского ресторана той эпохи, что такое было туда попасть, и кто там чувствовал себя хозяином, а кто незваным гостем — тот поймет, о чем я толкую.

Сейчас товары и услуги дефицитом не являются. То есть являются — дешевое и хорошее у нас всегда в дефиците. Просто придерживают теперь не сам товар, а право его производить, не услугу, а право ее оказывать.

Соответственно, держателями дефицита стали чиновники, менты, прочие «властные инстанции». Они могут прихлопнуть любой бизнес, могут его отнять, могут развалить, а могут выписать ему бочку варенья из бюджетных фондов и корзину печенья в виде госзаказа. Они могут все, и жаловаться некуда, так как суд является частью системы дефицита: справедливость существует, но стоит сумасшедших бабосов и требует очень хороших завязок наверху.

Поэтому налаживание и поддержание отношений с держателями дефицита и является главным занятием российского бизнесмена. Они же составляют его главную головную боль. «Решение вопросов» чаще всего состоит в том, чтобы как-то договориться с этими — в лучшем случае попытавшись использовать их в своих интересах, в худшем — откупиться на какое-то время.

Подлость ситуации, как и раньше, состоит в том, что вся эта погань прекрасно понимает, что ее ненавидят. И требует к себе еще и уважения — читай, опять же, унижения. От шушеры в погонах и костюмах мало откупаться, перед ней надо еще и плясать, причем чем дальше, тем больше.

Помню, как мы сидели в новооткрывшемся заведении с одним моим приятелем, который торговал мотками шнура с цветными лампочками — эта штука называется, кажется, «дюралайт». Бизнес был простой — привезти мотки этой хрени и распродать магазинам на витрины. Знакомства в среде потребителей у него нужные были, времена шли простецкие, товар рвали наотлет. Тем не менее, он был мрачен и пил отнюдь не шампанское. На прямой вопрос, что за муха укусила, он стал объяснять, что на него накатилась какая-то коммунальная служба, а у него и платить нечем, и отношения не выстроены. Не помню уж, что за служба была, — но никакого видимого отношения к его бизнесу она не имела по дефиниции. Зато она могла устроить неприятности. На вопрос, что он собирается делать, товарищ ответил мрачно — «пить». И уточнил — «с ними».