Чтение онлайн

Но дальше ж начинается кошмар. Потому что роман Рыбакова писан от первого лица, то есть вообще без прямой речи. На 16 серий нужна тонна самопальных диалогов — а диалогист из мадам Виолиной, как из Геббельса доктор, это видно по «Московской саге». Там все грузины говорят «генацвале», старорежимные доктора — «батенька», акушерки — «богатырь!», а комсомольцы, чуть что, делают пирамиду. И — надо понимать — править ее сочинения приглашают Леонида Зорина, которому, пардон, в обед 84 года, а в таком возрасте трудно грубить на ласковые и хлебные предложения. И поскольку фамилия Виолина публике не говорит ровным счетом ничего, выходит, что сценарий этой полудохлой, но длинной байды написал Зорин, автор, на минутку, «Покровских ворот» и много еще чего. Вот что бывает, если в старости гоняться за жирным гусем на хромой ноге, ай-яй.

Таки ж они дуэтом приступают к расправе над этим нерусским кагалом. Сокращают дядю Лазаря, трех рахилиных детей и ногу дяде Мише — одобряю. Ирина Лачина не в первый раз убедительно играет местечковую мадам, но на еврейскую мать-героиню она слегка кормой не вышла, это вам всякий скажет.

Потом приходит черед мамаши. Вообще-то дед Рахленко держал жену в черном теле и гулял от нее в соседний хутор к вдове Остапчук. Чтобы не бросать тень на евреев, которые нам с сентября друзья, мамашу Рахленко умерщвляют в первой серии родами: и места больше, и никто не мешает кататься вдовцу к вдове под песню «Динь-динь-динь». Вдовец вдову не обижает, так что к третьей серии за песню «Динь-динь-динь» хочется кого-нибудь убить. Зато в 12-й серии сводный братец Остапчук сидит на серебряной свадьбе второго колена Рахленок, как родной, что при живой бабушке было бы странно. Но это позже. Пока евреев забирают на Первую мировую и сильно изводят числом, чтобы все помещались в кадре. С войны переходят на совсем трефную тему, потому что у украинской иудейки Рахили и немецкого выкреста Яши нет ни одного общего языка. Хорошо Рыбакову писать «как-то объяснились», нет препятствий любящим сердцам, но «как-то» — это идиш, который хоть и похож на немецкий, как украинский на наш, но на экране невозможен ни в здравом уме, ни в трезвой памяти, да его уже и не знает никто, немцы постарались. Чтоб не морочить голову приличным людям, все начинают говорить по-гусски, считая швейцарских кузин, дальнюю базельскую матушку, певицу Бенедетти и раввина Каца в синагоге. В качестве сериальской условности это канает, но матушка Эльфрида (типичное, кстати, немецкое имя) зачем-то включает акцент фашистского коменданта из агитфильмов 42 года — типа «Мы вас будем немножко расстреляйт». Пришедшие в 13-ю серию оккупанты вообще знают по-русски все до одного, а по-немецки — только международные слова «шнель», «юде швайн» и «дойче официрен». На массовке экономят: в Базеле на заднем плане видны те же рожи, что в семитском Сновске — и даже это можно терпеть. Но когда в строю фашистских оккупантов маршируют откровенно наши бейтаровские ребята — уже вспоминается «Семнадцать мгновений весны». Там для проходов Штирлица по коридору вечно были нужны бессловесные эсэсовцы, их доставал директор, часто приглашая родню. Директор, как и все 100% директоров «Мосфильма», был, естественно, не из славян. И вот когда в подземной тюрьме гестапо решетки отпирают сплошные дети избранного народа, сразу видно, что в феврале 45-го у них на Принц-Альбертштрассе действительно проблема с кадрами.

Дальше больше. Партизаны звонят из землянки в Москву по телефону. Немец Иван Карлович прыгает на еврейской свадьбе в кипе. Еврей-коллаборант, соглашаясь на службу в юденрате, подает немецкому коменданту руку. Все только и делают, что рвутся на войну и в печку — что, безусловно, похвально, но не всегда отвечает правде жизни. Яша плачет, что его не берут на фронт и стыдно смотреть в глаза, пани Янжевецкая из солидарности нашивает на себя желтую звезду, Зина героически не хочет скрывать свою еврейскую половинку, которую лично я бы скрыл, если б там была половинка. Артист Харатьян, представьте себе, пляшет фламенко и обещает землю в Гренаде крестьянам отдать. Избранница его Дина — да, дура, но не до такой же степени — палит в дядю, не сняв предохранитель и не дослав патрон. А диктор вечерних новостей Андреева анонсирует последнюю серию как «историю людей, которые пережили самые страшные события ХХ века и не сломались».

Катюша, милая, даже доктор еврейской философии Рыбаков писал как раз о людях, которые НЕ пережили.

В старину пластинки из рентгеновских ребер назывались «музыкой на костях». Таки ж у ребят вышел неплохой тирлимбомбомчик. Нет, воспроизвести евреев без мизинцев вразлет — не самое легкое дело, кто спорит — но ведь никто ж на аркане и не тянул. В итоге — немцы в кипах, евреи в свастиках, русские Харатьяны с кастаньетами, польские Удовиченки с могендовидами.

Все складненько. Победила дружба.

Как неродные

«Чужие» Юрия Грымова

Андрей Астров

Условная арабская страна на Востоке, конфликт интересов русского оружия, американской демократии и мафиозной местной власти. Осколков американских бомб здесь пока нет — зато чувствуется дыхание талибана. Российские воины-интернационалисты в дневное время заняты разминированием территории — местное население, видимо, во время ночное занято ее минированием. Группа врачей без границ из Соединенных Штатов, состоящая в основном из бездетных пар разной сексуальной ориентации, едет во что бы то ни стало вакцинировать местных мальчишек и девчонок. Им преграждают путь российские миротворцы, вежливо разворачивающие джипы цивилизаторов в обратном направлении. Тогда группа неустрашимых американцев рвется в обход через колючую проволоку — и, на удивление, вместо очереди в затылок получает милостивое разрешение на свою благотворительную активность. В условиях, максимально приближенных к первобытным, врачи разворачивают филантропическую деятельность, заодно развлекая свою босоногую клиентуру самодеятельными кукольными спектаклями. И самих себя — выяснениями отношений.

Казалось бы, каждый нашел себе дело. Но вот только мамаши в хиджабах, воспринимающие американскую миссию как детский сад, все равно с недоверием поглядывают на людей со шприцами. Приставленный локальной властью молчаливый и глубоко отмороженный охранник смотрит на мир взглядом откровеннее, чем сталь клинка — и ровно таким же ему отвечает рыжая ирландка. Ее муж, глава миссии, вместо того чтобы заделать шебутной жене ребенка, разглагольствует о переднем крае цивилизации и командном духе. И при этом старательно не замечает, что единственного на всю округу хирурга, русского, к помощи которого в этом заминированном краю прибегают в экстренных ситуациях, местные отчего-то приводят к импровизированному операционному столу со связанными руками...

Юрий Грымов, до сей поры занимавшийся почти исключительно экранизациями («Коллекционер», «Му-му», «Казус Кукоцкого»), сейчас решил соскочить с проторенной дорожки и сделал кино по оригинальному сценарию. На главные роли пригласил характерных американских актеров из второго голливудского эшелона — с умениями, но без звездных амбиций. И уравновесил их безошибочным кастингом с российской стороны — батяню-комбата играет фактурный Алексей Полуян (убедительный в роли стопроцентно положительного служаки не меньше, чем в исполненной им же роли монстрилы в балабановском «Грузе 200»), русского хирурга — Виктор Бычков, который плохо не играет. Но главными звездами режиссер сделал непрофессиональных актеров — детей и взрослых из Египта; там снималась большая часть картины. Убедительнее их здесь артистов нет — но и они не выпендриваются, а живут в кадре той жизнью, которую придумал для них режиссер; видимо, вне кадра она мало отличается от постановочной.

И это немаловажное достоинство удивительным образом передалось самому фильму. Злоба дня разложила перед Грымовым пасьянс соблазнов. Из этого сценарного материала можно было изготовить ура-патриотическую агитку о славе русской хирургической школы, российского оружия и глубочайшей омерзительности американцев. Или — наоборот, изготовить антиутопию, в которой для пущей параноидальности прозреть в бесконечной сансаре военных и террористических действий адский сговор России, Америки, Израиля и Аль-Каиды. Или, наконец, сделать русский вариант шпионской «Сирианы», фильма о бессилии едва проросшей совести перед торжествующим армейским сапогом — только на этот раз российским. Наконец, можно было выйти в белом и просто начать учить всех жить по совести. То есть, готовясь к съемкам фильма, Грымов наверняка столкнулся со множеством жанровых соблазнов.

Тем более ценным представляется окончательный выбор режиссера. Перед нами — честная и беспристрастная лента, картина цивилизационного клинча, доказательная, обоснованная, тщательно разработанная. Настолько, что воспитанных на школе Станиславского американских актеров, кажется, самих увлек процесс разбора и выстраивания характеров персонажей. Камера жестко, технично, с разных ракурсов демонстрирует последствия отдельно взятого входа в воду без знания броду. Восток дело настолько тонкое, что без глубокого проникновения в его менталитет (и даже покорного слияния с ним) и чадолюбивый русский сержант-терпила, и одержимый комплексом собственного величия американский врач-волонтер одинаково обречены на гибель (или убийство). И Грымов не освещает одного своей ненавистью, и не унижает другого жалостью — он, с упорством своего Бычкова-хирурга, говорит нам простые вещи и демонстрирует элементарные причинно-следственные связи. И постепенно поднимается до очевидных аксиом и обобщений, вершиной которых может служить знаменитое высказывание Редьярда Киплинга о Востоке и Западе. Никакой враждебности к Америке — просто режиссер тихо, спокойно и по-хорошему безжалостно показывает, как именно задохнется и провалится ее нынешняя экспансия: боеголовочной демократии, равно как и цивилизации на острие шприца, мир радикального ислама сделает секир-башка. Но ответ на вопрос о том, кого называть «чужими», режиссер оставляет за зрителем — хотя свое мнение выражает вполне четко.

Фестивальная премьера «Чужих» состоялась на июньском «Кинотавре», за полтора месяца до момента, когда треугольник, подобный описанному в фильме, самовозгорелся в Южной Осетии (а снята картина была так и вовсе в прошлом году). Можно с большой степенью вероятности предположить, что по выходу ленты в прокат критика спроецирует российско-грузинский конфликт на описанный в фильме, и режиссер не раз услышит обвинения в том, чего он никак не мог иметь в виду. Впрочем, Грымов приучен к разным недоразумениям: когда съемочная группа прилетела в Египет, изумленные пограничники обнаружили в контейнере бутафорские противопехотные мины и автоматы Калашникова, и русским дипломатам вместе с киношниками потребовалось несколько дней на объяснения с властями.

Впрочем, самые резкие обвинения раздаются не с газетных полос, а из темного зала. Но там, быть может, Грымову удастся охладить пару-тройку слишком горячих голов: его кино — чистая международная панорама на языке формальной логики и на примере отдельно взятого селения, а не призыв на бой кровавый, святой и правый. В качестве персонажей у Грымова не только и не столько люди, сколько страны, их породившие. И следит он за ними почти без тени улыбки. Но если киногероям прошлой недели братьям Коэнам позволено смеяться над последней империей, то почему бы Грымову не отнестись к ней всерьез?