Кронпринцы в роли оруженосцев
Шрифт:
Под влиянием профессионального любопытства я дважды подходил к сидевшему рядом с Алиевым Соломенцеву. И тут мне раскрылась технология столь протяженного и красочного выступления.
Каждый раз, приглашая кого-либо из артистов принять эстафету здравицы, он опускал глаза к листам лежащего перед ним сценария. Читал текст очередного фрагмента, и как только артист уходил с подиума, продолжал прерванную было речь. Причем делал это артистично, с импровизацией, не оставляя и тени сомнений, будто для выступления ему не нужно никакой подсказки.
Это выступление в целом представляло образец высокого искусства как с точки зрения замысла, так и исполнения.
Алиев тогда еще не пережил ни личного одиночества, ни тяжелого сердечного недуга, ни временной потери родины. Герой Социалистического Труда, кандидат в члены политбюро Гейдар Али Рза оглы Алиев был полон сил в свои пятьдесят пять лет. Историк по образованию, хозяин страны по общественному положению, демагог и лицедей по манере общения, он демонстрировал блестящее соединение ораторского мастерства с авторитетом олицетворяемой им власти.
Думаю, что все эти качества во многом предопределили органическое верховенство Алиева во властных структурах Азербайджана на долгий срок вперед. Даже когда развалился Советский Союз и кончилась власть КПСС, когда Алиев вернулся в Баку после тяжелейшей болезни, ореол избранника судьбы, сильного и мудрого деятеля помог ему не только вернуть себе под руку Азербайджан, но и предотвратить гражданскую войну, снизить издержки военных неудач.
Однако вернемся к тому государственному приему в честь 60-летия образования Азербайджанской ССР и тосту Алиева, который находится в центре этого рассказа. Около одиннадцати часов ночи, когда речь хозяина пиршества все больше выходила на финишные обобщения, Соломенцев через офицера охраны пригласил меня подойти к нему, кое о чем посоветоваться. О предмете переживаний догадаться было нетрудно.
— Ты видишь, какую речь закатил Гейдар Алиевич, — шепнул в мою сторону Соломенцев, когда я сел на стул за его спиной, но в дальней от Алиева стороне. — Ау нас сколько заготовлено? Три страницы! С другой стороны, если так же обо всем говорить, так мы до утра не разойдемся.
Видимо, Соломенцев уже пришел к определенному выводу, но ему нужно было опереться еще на чье-нибудь мнение или поразмышлять вслух.
Для меня было очевидно, что соревноваться с Алиевым в красноречии и всеохватности тоста было бы бессмысленной затеей. В принципе, Соломенцев мог бы, конечно, и без бумажной шпаргалки произнести застольную речь. Однако импровизация в присутствии руководителей всех союзных республик, Москвы и Ленинграда, многих министров, военачальников несла бы немалый риск, поскольку кого-то можно было бы пропустить, что обернулось бы непременными пересудами. Да и вообще, каждый живет своей традицией, подстраиваться под чью-то манеру — гиблое дело. Такое мнение я и высказал на нашем своеобразном совете на «поле боя».
— Я тоже так думаю, — принял Соломенцев спасительную точку зрения. — С нашей стороны обо всем будет сказано — о партии, о руководстве, об Азербайджане, о дружбе республик. Только в общем плане. Это даже весомее, чем о каждом из этого по отдельности.
Так и было сделано. Речь Соломенцева никоим образом не соревновалась с выступлением Алиева. Резкий контраст по красочности и особенно продолжительности был воспринят, кажется, с признательностью уставшей публикой.
На следующий день речь Алиева заняла в газетах до двух с половиной полос. Это примерно 50 машинописных страниц. Подобного по продолжительности тоста мне больше услышать не пришлось.
Возможно, Шеварднадзе превзошел бы его на следовавшем за азербайджанским праздником, 60-летием Грузии. Мне тоже довелось быть на том торжестве. Нотолько там главным гостем был уже слегка поправившийся Брежнев.
Так же проходил торжественный ужин. Гостей пригласили в самое, может быть, живописное место Грузии — ресторан на поднимающейся над Тбилиси горе, той, что чуть повыше пантеона, где погребен Грибоедов.
…В ожидании приема я спустился к мемориалу. Всегда на этом месте комок подступает к горлу, как только взгляд находит слова Нины Чавчавадзе, безутешной вдовы поэта: «Зачем любовь моя пережила тебя?»
Вот уже более полутора веков эта краткая эпитафия передает боль страдающей души, никого не оставляя равнодушным к трагедии двух любящих сердец. Искренность не рассудочна, и гениальность — не ремесло…
Участие Брежнева в праздновании 60-летия Грузинской ССР максимально подняло политический уровень события. Теперь уже о нем должны были трубить все средства информации.
Вместе с тем немощь Генерального секретаря ЦК КПСС налагала на торжества свой болезненный отпечаток. Будто величественный павлин приготовился распустить свой праздничный убор, а какой-то скучный канцелярист склеил ему перья.
Неизвестно, какой протяженности приготовил свой тост Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе. Скорее всего, он был готов пойти на побитие рекорда. Но только врачи жестко ограничили срок участия Брежнева в государственном приеме сорока минутами. В эти минуты должна была уложиться и речь самого Брежнева, и здравицы ансамбля в его адрес, и лихая пляска, и тост хозяина приема Шеварднадзе.
Слова были красивы, но им было тесно в отведенном пространстве. Было заметно потом, как сочувственно прощался с Шеварднадзе в аэропорту азербайджанский партийный руководитель Алиев.
Но было в этой сочувственности и некое торжество. Торжество тамады, сохранившего первенство в художественном соревновании. Хотя и за счет не зависящих от обоих обстоятельств.
В Азербайджане и Грузии в ту пору разворачивались стройки заводов и плотин, расширялись плантации цитрусовых, чая и винограда, шла добыча нефти и марганца, миллионы людей были заняты ежедневным нелегким трудом.
Но, может быть, в час досуга искренние ценители застолья из грузин и азербайджанцев раскрывали местные газеты с отчетами о торжествах, вчитывались в слова тостов и говорили между собой: «А наш-то лучше!».
ЕСЛИ РСФСР ВЫЙДЕТ ИЗ СССР, ЧТО ЖЕ ОСТАНЕТСЯ?
Когда в 1977 году принималась очередная советская конституция, в адрес конституционной комиссии поступила масса писем. Та часть из них, которая касалась России, была выделена в отдельный сборник, имевший гриф «Для служебного пользования».
Этот российский сборник был под расписку передан мне для изучения как руководителю рабочей группы по подготовке доклада председателя Совета министров РСФСР о проекте российской конституции.
Там было, конечно, много достойных внимания предложений. Но в памяти осталось письмо, которое прислал один харьковчанин, обеспокоенный судьбой единого советского государства.
Автор был категоричен. Выражая в принципе согласие с конституционным положением о праве союзных республик на добровольный выход из состава СССР, он вместе с тем требовал записать, что это право не распространяется на Российскую Федерацию.
«Если РСФСР выйдет из состава СССР, — рассуждал гражданин из Харькова, — что же тогда останется от Советского Союза? Ведь распадется вся страна, которая будет не в силах поддерживать связи между несколькими частями, разделенными российским пространством».