Чтение онлайн

В 1977 году, когда в Москву поступило это письмо, и годом позже, когда принималась Конституция Российской Федерации, сама постановка вопроса о выходе РСФСР из СССР и обеспокоенность на сей счет казались абсурдными. К тому времени уже 65 лет существовал Союз Советских Республик, выйти из которого не пытались не только Россия, но и республики Прибалтики, чье пребывание в СССР было наименее обоснованным.

Однако не прошло и 15 лет, как кажущаяся нелепость оказалась пророческим предвидением. А ирония по поводу абсурда автора одного письма обернулась признанием господства политической слепоты, исключавшей возможность понять, что помпезный фасад в виде широковещательной конституции прикрывает не дворец социализма, а его руины.

На рубеже двух периодов нашей истории — застоя и перестройки — в состав высшего руководящего органа страны, Политбюро ЦК КПСС, входило до восьми трижды и дважды и еще пять-шесть просто Героев Социалистического Труда и Советского Союза. В первом руководстве страны, сформированном М.С. Горбачевым после XXVII съезда КПСС в 1986 году, в составе тридцати одного руководящего деятеля было пятнадцать единожды, дважды и трижды Героев. Число членов КПСС тогда достигало восемнадцати миллионов человек. А выступить в защиту своей партии оказалось некому. Все умели голосовать «за» или «против» в зависимости от того, чего хотело начальство. Но проявить ответственность за партию без начальственного слова мало кому оказалось по силам и по душе.

Причины превращения в прах могучей в прошлом силы исследовались и еще долго будут изучаться специалистами разных направлений. Будет найдено много обстоятельств. С моей же стороны хотелось бы обратить внимание только на одно: те, кто руководил страной, мало были пригодны к решению стоявших перед ними задач при Брежневе, и ненамного лучше они были при Горбачеве.

Страной правила не политическая организация многомиллионной компартии, а конгрегация аппаратчиков, умевшая приспособиться к самым неожиданным обстоятельствам, но потерявшая способность к самостоятельным действиям. Это была партия приспособленцев внутри партии энтузиастов, партия номенклатуры внутри массового объединения — две разных, противоположных друг другу организации. Право так судить дает мне понимание и собственной принадлежности к сформированному партийным руководством путем тщательной селекции слою партийной номенклатуры.

Такая «химера», где голова не соответствует телу, не могла существовать вечно. Она была облечена, хотя могла продержаться еще какое-то время. Оказавшиеся у власти «геморрои труда» ускорили ее гибель, ибо трансформировать политическую систему они оказались не в силах, так же, как не способны были преобразиться сами.

С маршалом Малиновским мне довелось соприкасаться очень мало. Но его медленная речь была столь выразительной, что даже мелкие эпизоды западали в сознание навсегда. Вот один из них.

На заседании делегаций стран Варшавского договора летом 1966 года в Бухаресте сложилась очень нервозная обстановка. Чаушеску, только что пришедший к власти, утверждал свою самостоятельность в жесточайших спорах. Дискуссии затягивались до бесконечности. Планы завершения работы срывались.

Подписание итоговых документов переносилось с утренних часов на вечерние. А это грозило тем, что подготовленную к принятию декларацию не смогли бы опубликовать утренние московские газеты и первым о принятых решениях сообщил бы кто-то другой.

В секретариате делегации я отвечал за передачу принятого решения в печать. Замятин, назначенный тогда руководителем ТАСС, позвонил мне из Москвы и попросил прислать текст декларации в предварительном порядке, как принято говорить, «под эмбарго», то есть без права публикации до окончательного согласования. Это нормальная практика в работе с прессой.

Так я и поступил. Передал по закрытой связи весь текст, оговорив недопустимость его публикации до официального сообщения из Бухареста.

На беду об этом стало известно моему начальнику — заведующему отделом ЦК КПСС по социалистическим странам Русакову.

Этот дерганый, нервный, желчный человек был весьма далек от специфики работы с печатью. Да это и не имело для него никакого значения, поскольку его внимание было сосредоточено на поручении Брежнева, чтобы за пределами совещания как можно меньше могли узнать о наших разногласиях с румынами.

А тут вдруг какой-то новобранец передал в ТАСС текст, по которому можно было вычислить пункты советско-румынских противоречий.

Ни о каком эмбарго Русаков и слушать не хотел. Он громко распекал меня в отведенной для советской делегации комнате, бывшей ранее кабинетом Георгиу-Дежа.

Народу было много, Русаков говорил громко, но все делали вид, что ничего не замечают. Только Арбатов попытался вступиться. «Вот, — сказал он, — если человек ничего не делает, это вроде бы хорошо, а если чуть проявил инициативу, его сразу — бац по голове».

Слова Арбатова, кажется, еще больше распалили Русакова. Он не мог стоять на месте от охватившего его негодования, переходил от одной группы людей к другой, пока мы не оказались перед широченным кожаным диваном, на котором сидел в одиночестве маршал Малиновский и читал небольшого формата книжицу на французском языке.

Когда Русаков, а вместе с ним и я, докатились до маршала, тот счел, видимо, что мы апеллируем к его мнению. Малиновский закрыл книжицу, придерживая пальцем страницу, на которой он прервал чтение. Крупная голова его была опущена, и он посмотрел на нас поверх сидящих на кончике носа очков.

Даже небольшое движение маршала не осталось незамеченным. Окружающие примолкли, ожидая, что скажет малословный министр.

«А вот я, — не обращаясь ни к кому, медленно заговорил маршал, — никогда не делаю того, о Лем мне не говорят, чтобы я это сделал. Мне говорят: сделай то-то, я сделаю. Если мне не говорят, я не делаю».

Изложив свое кредо, маршал Малиновский вновь открыл книжечку и опустил взгляд к страницам, не удостаивая больше нас своим вниманием.

Мудрость чиновной жизни была выражена столь бесхитростно и на таком высоком уровне, что к ней нечего было бы добавить, а возразить не с руки.

Русаков оторопел от доведенного до абсурда его же собственного правила поведения. Он коротко махнул рукой, толи укоряя меня, толи вступив в немую полемику с маршалом, и бросил в мою сторону: «Проследите, чтобы ничего ненужного не попало в печать».

Инцидент был исчерпан.

«Учиться надо», — сказал мне Арбатов то ли в назидание, толи с усмешкой. И не стал пояснять, чему здесь стоило поучиться.

Молвы о себе как о главном теоретике партии член политбюро и секретарь ЦК КПСС Михаил Андреевич Суслов удостоился в силу случайных обстоятельств. При Сталине, конечно, никаких главных теоретиков не могло и быть. Хотя именно на сталинский период приходились первые идеологические выступления Суслова, особенно с осуждением так называемого югославского ревизионизма. Пришедший к власти после смерти Сталина Хрущев на роль теоретика не претендовал. Вместе с тем в его докладах и были изложены подсказанные секретарем ЦК Отто Вильгельмовичем Куусиненом и собранными им молодыми идеологами Арбатовым, Беляковым, Брутенцем, Красиным, а также разработанные группами спичрайтеров во главе с Федором Бурлацким, Елизаром Кусковым идеи мирного сосуществования, мирного перехода от капитализма к социализму, отмирания государства при социализме и многие другие идейные новации.