Чтение онлайн

На протяжении всей этой сцены мы стояли, слегка шевеля кистями рук. Как только взгляд Кириленко оторвался от нас, мы, словно участники невидимой колонны демонстрантов, прошествовал и дальше по тропинке к своему дому. Как когда-то на демонстрациях, проходя мимо Мавзолея, демонстранты бросали на трибуну последний взгляд, так обернулись направо назад и мы. Андрей Павлович уже не видел нас. Он слился с видимыми только ему колоннами то ли москвичей, то ли свердловчан, то ли днепропетровцев, то ли запорожцев, которых он приветствовал бессчетное число раз, и скорее всего представлял себе, что это — его долг перед партией, перед народом. О других долгах, скорее всего, сознание не сохранило никаких представлений.

Опережая Брежнева на несколько месяцев по возрасту, Кириленко пережил его на восемь лет. К концу жизни сознание вернулось к нему. Его приглашали на общественные мероприятия. Он узнавал бывших партийных активистов и мог осмысленно перемолвиться с ними несколькими фразами. Должно быть, от природы это был могучий организм, и кто знает, сколько лет он мог бы давать радость общения сыну, внукам, если бы система власти предусматривала хотя бы отдаленную возможность считаться с движением времени.

Дачный поселок Усово, в котором жили работники ЦК КПСС и я в том числе, находится в 15 километрах к западу от Москвы. Вековые сосны, ели и клены весной и летом наполнены щебетом птиц.

В субботу 26 апреля 1986 года мы проснулись оглушенные тишиной. Раннее утро было сухим. Небо застилала легкая облачность. Зачинался погожий день. И неожиданная тишина в кронах дерев. Птицы изредка перелетали, как тени. Ни трелей, ни щебета, ни писка.

Это не сразу связалось с известием о случившейся в ту ночь аварии на Чернобыльской атомной электростанции.

Телевидение и радио еще не получили указания даже о краткой информации на этот счет. А природа будто бы испытала по всему телу земли удар бича. За тысячи километров от места катастрофы живой мир содрогнулся от неведомой опасности, и одни из самых чутких существ — птицы — на какое-то время смолкли.

В понедельник 28 апреля Генеральный секретарь ЦК КПСС М.С. Горбачев с утра собрал совещание в зале заседаний секретариата на Старой площади. Кроме партийных и правительственных руководителей приглашены были ученые-атомщики во главе с президентом Академии наук СССР и многолетним руководителем атомного института им. Курчатова А.П. Александровым.

…С главным атомщиком страны и моим однофамильцем мне довелось познакомиться в силу бюрократических обстоятельств. Лет за восемь до Чернобыля по работе в Совете министров РСФСР я был связан с проработкой периодически возникавшей идеи создания в России, как и в других республиках, своей Академии наук. Предложение это не получило поддержки руководства КПСС, но зато было решено укрепить региональное центры науки в Новосибирске, Ростове, на Дальнем Востоке, на Урале.

В соответствующих научных центрах и проходили обсуждения, как повысить уровень работы российских научных учреждений. На некоторых из таких совещаний выступал председатель Совмина России Соломенцев, и я как его помощник участвовал и в подготовке выступлений, и в сопровождавших совещания встречах и беседах. Как правило, с Анатолием Петровичем Александровым после рабочих совещаний устраивались небольшие застолья в тех правительственных резиденциях, где останавливался глава Совета министров. Это не был светский разговор ни о чем. Наоборот, речь шла о тех же крупных вопросах, что и на официальных совещаниях, о финансировании исследований, направлениях работы, затрагивались кадровые назначения. Неформальная обстановка позволяла выходить за официальные рамки и прощупывать возможность проходимости каких-то предложений. Анатолий Петрович достаточно хорошо пользовался этим арсеналом околополитических средств, хотя в целом производил впечатление человека, предпочитающего что называется рубить с плеча. Когда-то категорично, с картинным апломбом он заявлял на съезде КПСС в ответ на вопрос Брежнева, что грипп как массовое заболевание будет покорен силами советской науки и в обозримое время. Своего преклонного возраста он не стеснялся и не находил его мешающим своей многосторонней деятельности.

Как-то после совещания в Новосибирском академгородке засиделись за ужином в резиденции Соломенцева. Анатолий Петрович выпил установленные им для себя в качестве нормы две небольшие рюмки водки. Снял пиджак с четырьмя Звездами Героя Соцтруда, повесил на спинку стула. Через какое-то время стал собираться к себе в гостиницу. Я как самый молодой из сидевших за столом четырех участников застолья кинулся помочь Анатолию Петровичу надеть пиджак и плащ.

Академик остановил меня:

— Не надо. Это как раз то немногое, что я могу еще делать сам.

Видимо, это была не сиюминутная импровизация, а уже сложившаяся формула, показывающая, что Александров здраво оценивал свои угасающие возможности.

Руки его слушались с трудом, долго не попадали в рукава. После останавливающей реплики ни я и никто другой не решились прийти на помощь. Потом пуговицы плаща почему-то не слушались пальцев и не попадали в нужные петли. Наконец рукава и пуговицы нашли свои места. Академик выглядел бодро. И вместе с тем сказанная им шутливая фраза формировала портрет старика. Крепкого, с цепким взглядом и с сознанием естественных возрастных обстоятельств, включая неизбежный недостаток сил…

…На совещание 28 апреля 1986 года секретарь ЦК В. А. Медведев, помощником которого я работал в то время, ушел, не успев взять некоторые справочные документы о реакции в соседних странах на Чернобыльскую катастрофу. Условились, что я их принесу, как только они будут готовы. Мой пропуск делал для меня проход свободным всюду. Когда я принес материалы, совещание еще не началось. Приглашенные стояли, разбившись по группам. Все обсуждали одно и то же. Медведев разговаривал с Анатолием Петровичем. Разговор продолжился и при мне.

Александров, как всегда, был категоричен и, видимо, проговаривал те идеи, с которыми он намеревался выступить перед Горбачевым.

— Ни черта это не атомный взрыв, — говорил Анатолий Петрович и резал воздух руками. — Ни взрыва, ни выброса не может быть; обыкновенный пожар; относиться к нему надо как к таковому; скандинавы подняли панику, чтобы поднять цену своей компетентности; массового заражения, о чем они говорят, принципиально не может быть.

Главного атомщика никто не перевивал. Видимо, когда-то сложившуюся позицию он еще и мог отстаивать самостоятельно. Посмотреть на дело своего ума и таланта с какой-то иной, критической точки зрения было трудно. Ну, а ценой старости здесь был не запутавшийся рукав пиджака или неподдаюшаяся пуговица плаща, а жизнь и здоровье миллионов людей, накрытых облаком Чернобыля.

Когда В.М. Фалина назначили в 1987 году заведующим международным отделом ЦК КПСС, а я стал работать в том отделе консультантом, моя острая на язык жена выпалила:

— Разве можно идти на работу, где начальник с таким опрокинутым лицом? Тут его по телевизору показывали. Глаза в синяках, щеки впалые, волосы слипшиеся, говорит никого не видя. Геморрой труда какой-то. С таким загробным видом надо только за катафалком идти, а он будет красным флагом размахивать. Вот увидишь, ваш отдел разгонят вместе с ним, а то и весь ваш гаженый ЦК.

Естественно, я возразил против такой глупой физиог-номистики, да еще выраженной с навеянных перестроечными ветрами враждебных позиций. Сказал, что Фалин — человек с выдающимся светлым умом, прекрасный аналитик, крупнейший специалист по отношениям с Западом и особенно с Германией. Интеллигент с глубочайшими знаниями некоторых направлений искусства. Его даже в Эрмитаж приглашают в экспертные комиссии по части старого русского фарфора.

В общем, отбил атаку злопыхательства на домашнем участке общественной борьбы. А поскольку каждый дом тогда отражал повсеместное брожение умов, то вскоре пришлось не раз в частных разговорах и официальных аудиториях сталкиваться с подобными предубеждениями и излагать свое сложившееся мнение.