Чтение онлайн

Когда Юровский получил приказ о расстреле, как было сказано в его записке, он растерялся: как ему поступить? Пристрелить членов царской семьи спящими? Но это было бы простым убийством, не достойным великого дела революции. Или разбудить их и бросить в лицо вынесенный им приговор?

Юровский, как известно, пошел по второму пути.

Но мое внимание в его записке привлекла написанная в житейском ключе фраза: «У нас тогда еще не было опыта».

Вот на эту-то фразу я и сделал упор в передаче истории своим коллегам по международной экзекуции 1968 года.

Ровно полвека отделяли одну трагедию от другой. В одном случае решалась участь горстки людей, олицетворявших систему, в другом — участь системы, принятой народом, и обе трагедии объединялись одним: «У нас тогда еще не было опыта».

Мне кажется, мои коллеги содрогнулись, углядев за этой фразой протянувшуюся с июня 1918 года цепь накопления убийственных знаний, методов и традиций.

И только одного из нас покоробил не цинизм фразы из записки Юровского, а наше непонимание ее профессионального смысла.

— Что вы удивляетесь? — сказал представитель одной из разведок, генерал, которого мы никогда не видели с погонами на плечах.

— Что вы удивляетесь? Вы думаете, это так просто — пустить в расход одиннадцать душ? И у нас действительно не было опыта. Сейчас проще.

И опять будто небо опустилось на землю. На этот раз не от слов Юровского, а от мнения воспреемника его опыта.

«Черт меня дернул вспоминать про этот архив», — мелькнула в голове самокритичная мысль.

А впрочем, может быть, так лучше? Генерал все поставил на свои места. Мы тоже наращиваем палаческий опыт, хотя в руке не пистолет системы «наган», а шариковая ручка. Все дело в том, на что она нацелена.

То, что в этих историях речь идет о возможных осложнениях судьбы, касается только автору. Едва ли и говорить-то о них пристало бы, если бы не было здесь предостережений более общего свойства. Нов этом читатель сам разберется, ибо и при изменении политических систем в отношениях между людьми остается много общего.

а) Говори, да знай — с кем

Весной 1967 года после очередного охлаждения отношений с Югославией намечалось столь же очередное потепление. Брежнев был заинтересован в расширении круга друзей на международной арене и при подсказке в то время секретаря ЦК КПСС по социалистическим странам Андропова склонялся к рукопожатию с югославским лидером маршалом Тито.

Но для этого надо было как-то обойти оставшуюся в качестве политического наследства от времен Хрущева формулу заклятия обвиненного в грехах ревизионизма югославского режима.

В аппарате ЦК КПСС начались проработки вариантов возможных шагов. У одного из заместителей Андропова, ныне покойного Кудряшова, было созвано небольшое рабочее совещание, на котором предполагалось в открытом разговоре без протоколов и стенограмм обсудить, как вести выравнивание отношений с югославами.

Во встрече участвовали семь человек, все из руководящего звена отдела. От группы консультантов, которую возглавлял Арбатов, в совещании было поручено участвовать мне.

Мой опыт работы в аппарате ЦК был еще невелик, и я принял всерьез, что поскольку совещание носит рабочий характер, обсуждение должно быть откровенным, говорить надо то, что думаешь. В этом только, на мой взгляд, и был смысл выявления разных точек зрения.

По моим тогдашним представлениям, Югославия могла быть нашим другом. Там шел подъем производства, заметно улучшалась жизнь, монополия партийной власти наверху сочеталась с демократическим стилем работы в гуще общества. Да и в реформах, которые пыталась развернуть наша страна, было заимствование югославского опыта.

Наряду с такой общей оценкой в моем выступлении были и соответствующие предложения вплоть до рекомендации встречи на высшем уровне.

Казалось бы, что в этом особенного? Рабочий характер дискуссии и должен включать самые далеко идущие предложения. Но все выглядело иначе с точки зрения людей, сделавших карьеру на борьбе с югославским ревизионизмом. О каком подъеме в Югославии может идти речь, заявили оппоненты, когда миллион людей вынуждены работать за рубежом? Партийная власть размыта. А демократия вырождается во власть улицы. Сравнивать же их псевдореформу с советскими преобразованиями значит чернить нашу политику. Ни о какой встрече на высшем уровне и разговор нельзя заводить, чтобы не вводить ни наших, ни их людей в заблуждение.

Попытки мои привести дополнительные аргументы обернулись только тем, что кто-то высказал то ли удивление, то ли возмущение: как это вообще возможно с позиции либерального отношения к югославскому ревизионизму говорить о будущем наших отношений с Тито.

Толку получалось мало, на мой взгляд, от такого совещания. О каком улучшении отношений с югославами можно думать, если продолжать навешивать на них ругательные ярлыки?

Но и придавать большое значение столкновению взглядов казалось бессмысленным. Ведь разговор проходил всего-навсего на рабочем совещании, где и предполагалось открытое сопоставление самых разных мнений.

Но на следующий день, к вечеру, меня вызвал Владимир Крючков, помощник Андропова.

— Что у тебя произошло на совещании по Югославии? — спросил он и пояснил: — Вчера к Ю.В. (как в отделе называли Ю.В. Андропова) пришли четверо из семи участников. Сказали, что возмущены твоим адвокатством югославского ревизионизма. Хотели писать докладную записку, дескать, таким поклонникам Тито не место в ЦК. Ты там на Арбатова не ссылался? Ю.В. их удержал, обещал сам разобраться, поручил мне спросить тебя, как все было.

Донос с такими выводами казался неожиданным, но сразу было ясно, чем он грозит: не только с работы попрут, но и вообще в сферу идеологии вход могут закрыть. Все зависело от того, как Ю.В. посмотрит на дело. Пересказал Крючкову весь разговор, который и начат-то был для того, чтобы найти подсказку, как ослабить напряженность с югославами. При чем здесь был Арбатов — я не понял, тем более никем он не упоминался.

Выслушав меня, записав что-то, Крючков сказал:

— Я все передам Ю.В., думаю, наши бдительные коллеги перегибают палку, но ты пока замри, рта не открывай, ни к каким югославским делам не прикасайся.

Предостережение шло от бывалого аппаратчика, да и близкого секретарю ЦК человека. Он, видимо, знал, в какие двери могли еще постучать мои оппоненты.

Дня через три вновь Крючков вызвал к себе:

— Ю.В. погасил инцидент. Сказал старикам, что в отношении тебя он сам примет меры. Главное — вопрос о докладной записке отпал окончательно. Если бы пошла бумага, то ее доложили бы Суслову и тогда был бы другой оборот. Ю.В. думает, — продолжал Крючков, — что целили они не в тебя, а в твоего шефа Арбатова. Он стал вхожим к Леониду Ильичу, вот его, наверное, и метили завалить, если бы удалось его пристегнуть к делу. Тебе, — закончил Крючков, — Ю.В. велел передать, чтобы ты думал не только о том, что говоришь, но с кем говоришь. И никому об этом обо всем — ни слова.