Чтение онлайн

В целом разговор продолжался часа три. Ни по имени, ни по фамилии он меня не называл. Оборвал разговор так же, как и начал, — почти на полуслове: «Так, вы свободны».

Ушел я от Сталина в полном непонимании — принял он мои доводы или нет.

Однако вскоре состоялось решение Политбюро. Наш проект в целом утвердили. Министр Ишков был на том заседании и говорил потом, что Сталин детальные знания проявил, будто он всю жизнь порты и холодильники строил.

Прошло какое-то время, — продолжал Русаков экскурс в свою биографию. — Программа строительства идет полным ходом. Я занимаюсь всеми этими делами, езжу по стройкам из конца в конец страны.

Вдруг — беда. Один за другим гибнут несколько кораблей. Эта сторона работы министерства меня не касалась. Я — не рыбак, а строитель. Но все равно земля под ногами ходит. Ишкова за общие недоглядки с работы снимают. Хотя он — специалист, каких мало в рыболовной отрасли.

Ждем, кого назначат новым министром. Перебираем в голове фамилии начальников рыболовного флота. Их по пальцам можно пересчитать.

Выходит решение. Узнаю о нем, когда оно уже подписано, — назначить министром рыболовного флота Русакова. Как гром среди ясного неба. Ни кораблей, ни снастей, ни технологии я не то что не знал, но и понятия о них не имел. Моя зона ответственности — берег, стройка. А тут — флот. Земля и небо, вернее — суша и море!

Потом мне рассказывали, как было дело.

Когда потонули корабли, Сталин сразу же отрубил: министра снять, если личная вина вскроется — отдать под суд. Министром назначить нового.

Начались поиски кандидата на вакантный пост. Человек семь Сталину предлагали. Но каждый чем-нибудь не подходил.

Потом он сам вдруг вспомнил: был тут у меня один такой светленький, вроде бы толковый паренек.

Кому нужно, быстро высчитали, что светленький — это я, и хотя давно уже не паренек, это значения не имело. Перечить никто не стал, зная об отвергнутых уже кандидатурах. Дали решение на подпись. И все. Меня даже и не ставили в известность до назначения.

Первый раз я попал на корабль, ведущий лов сельди, уже став министром. Все пришлось осваивать на ходу. Не двадцать четыре, а, кажется, сорок восемь часов в сутки работал. С одного флота — на другой.

Освоился было. Удалось соединить возможности морской и береговой службы. Но тут новая смена кадров. Вернее, не кадров — всей системы.

Сталин умер. Хрущев решил: Ишкова вернуть, поскольку того Сталин снял. Ну, а меня — в аппарат Совмина. Проработал там пару лет. Хрущев стал главой правительства и меня с глаз долой — экономическим советником в Польшу, потом послом в Монголию. Должно быть, с умыслом — чтобы ни моря, ни рыбы и в помине не было.

Снимал с себя министерские обязанности словно кандалы. Хотя и привык уже их носить.

Судьба поворачивалась в один момент то так, то эдак, — заканчивал рассказ Русаков. — А ведь дело-то касалось министра, с которым связана целая отрасль, работа сотен тысяч людей. Кажется, с тех пор я о рыбе в товарных количествах и думать не могу. Хотя от малого увлечения меня волнения не избавили. По-прежнему люблю с удочкой посидеть. И не у моря. А на речке. Еще лучше на пруду. Чтобы я мог отвечать только за одного рыбака — за себя самого и за одну снасть — свою удочку.

Отношения Москвы с социалистическими союзниками предполагали демонстрацию полного единства взглядов. Следили за тем, чтобы как можно быстрее поддержать советскую позицию, сами руководители «братских стран». Таких акций солидарности было особенного много в годы правления Хрущева, и чаще всего они касались осуждения югославского ревизионизма как самой большой опасности.

В 60-м году югославы приняли новую программу своего Союза коммунистов, которая была воспринята Хрущевым как очередной вызов научному социализму, и тотчас же началось ее повсеместное осуждение.

Пришла шифротелеграмма из Улан-Батора от советского посла в ту пору в Монголии В.М. Молотова, выведенного незадолго до этого из руководства КПСС за ан-тихрущевские действия и потому всячески доказывавшего свою лояльность официальному курсу Москвы.

Молотов сообщил, как успешно и с большим политическим подъемом прошел пленум ЦК Монгольской Народно-революционной партии, который единодушно осудил ревизионистскую программу СКЮ.

Сразу после пленума, писал посол, его пригласил руководитель монгольских коммунистов Ю. Цеденбал, который просил передать личные заверения Хрущеву в верности Монголии марксистско-ленинскому курсу Цеден-бал также сообщил, что выступавшие на пленуме ораторы подвергли ревизионистскую программу разносторонней критике, вскрыли корни заблуждений Иосипа Броз Тито, показали, какую угрозу социалистическим завоеваниям несет реализация ошибочных программных установок.

В заключение беседы с послом, сообщал Молотов, Цеденбал передал его доверительную просьбу советским товарищам прислать один экземпляр югославской программы на русском языке, чтобы он мог прочитать ее и глубже разобраться в их заблуждениях, а значит, еще более аргументированно участвовать в полемике с использованием доводов из монгольской действительности.

Меланхоличный тон, которым была передана просьба монгольского лидера, спокойное восприятие послом этого обращения свидетельствовали об обыденности ситуации. И Цеденбал, и Молотов, и те советские руководители, которым адресовалась телеграмма, полагали нормальным прежде всего убежденно заявить о единстве взглядов, а уж потом подумать о том, к чему это относится.

Читая в ту пору по долгу дипломатической службы шифротелеграммы посла в Улан-Баторе, я так и не увидел сообщения о том, что Цеденбал получил ревизионистскую программу СКЮ. Скорее всего, никто не стал «распространять» эту вредную литературу. Впрочем, у меня есть большие сомнения и в том, что ее читал сам инициатор осуждения — Н.С. Хрущев. Достаточно и того, что он был убежден в своей правоте и хотел, чтобы другие убеждали его в том же.

С тех пор прошло много лет. Сменилось множество вождей. Задумываюсь подчас, почему в памяти отчетливо отложился столь незначительный фрагмент дипломатической переписки. Неужели потому, что неизменная формула: правитель прав — звучит всегда убежденно, но не во всем убеждает?

Руководители, стоящие на трибуне, принимающие парады и рапорты, кажутся лишенными недостатков.

Дистанция между правителем и обществом, помноженная на почитание власти, превращает правителей в подобие героя с лубочной картинки — красив, розовощек и без недостатков.

Такие представления опрокидываются дурной политикой. Ну и, конечно, более близким общением, если на то представится случай.

У меня идеалистическое представление разбилось при таких обстоятельствах: я переводил разговор, который вел с делегацией одной из арабских стран советский премьер-министр Булганин.

Это были давние времена первых лет хрущевской власти, когда вообще кремлевские начальники казались небожителями.

Перевожу не очень громко, чтобы было слышно сидящему рядом премьеру. Но замечаю, что он не реагирует на вопросы и реплики, которые, казалось бы, нельзя оставить без ответа. Ну, думаю, наверное, руководитель и должен быть таким «непроницаемым». Поэтому продолжаю переводить в прежней манере.

Вдруг ко мне сзади подходит шеф протокольной службы и почти не наклоняясь, достаточно громко говорит: «Переводите громче, Николай Александрович глуховат на левое ухо». Я ощутил неловкость, но не за свою речь, а за физический недостаток, выявившийся вдруг у премьер-министра, да еще о котором сказано во всеуслышание.