Чтение онлайн

Но никто из присутствующих на это не обратил внимания, видимо, будучи занят не только чужими, но и своими недостатками.

С тех пор, когда смотрю на торжественные церемонии или другие слагаемые политической хроники, думаю: этот глуховат, или подслеповат, или у него что-то еще там не в порядке?

При Сталине про Сталина было мало анекдотов. За них сажали.

При Хрущеве эта форма народного творчества расцвела таким пугающим цветом, что «анекдотчиков» стали отлавливать и осуждать как клеветников и очернителей нашей действительности.

Хотели было и при Брежневе развернуть ловлю сочинителей и распространителей анекдотов. Но их было так много, что совладать с этим оказалось невозможным.

Главным героем анекдотов стал сам Брежнев. Видимо, эта личность и ее деяния не могли восприниматься только серьезно и требовали иронического осмысления. Первый анекдот появился сразу же, как возник вопрос — какими словами величать нового начальника.

Говорят, что кто-то из приближенных спросил об этом его самого. Дескать, вождя всех народов называли «товарищ Сталин», Хрущева — «дорогой Никита Сергеевич», а к вам-то как обращаться? Брежнев подумал малость и ответил без затей: «Зовите меня просто — Ильич!»

Потом, когда стали переписывать книги про прошлое, выбрасывая из них все конкурирующие с Брежневым имена, люди стали говорить, что история СССР — это жизнь от Ильича до Ильича.

Практически все записи бесед и переговоров высших советских руководителей рассылались для ознакомления членам политбюро и секретарям ЦК КПСС.

Эти записи тщательно редактировались в секретариатах соответствующего участника переговоров. Смысл редактирования всегда был один и тот же: чтобы «наш» начальник выглядел хорошо, по крайней мере, умнее «их» представителя.

Насколько известно, также редактировались и записи переговоров с иностранными участниками. Поэтому если сличить, допустим, польские и советские записи одних и тех же бесед, то может создаться впечатление, будто на бумаге запечатлены совершенно разные встречи.

Особенно тяжело обстояло дело с записями бесед Брежнева. Причем, как ни странно, не на втором этапе его руководящей деятельности, а в начальном.

После того, как Брежнев перенес тяжелейшее заболевание, его участие в переговорах сводилось к зачитыванию подготовленных памяток. Поэтому редактирование записей того, второго периода носило скорее косметический характер.

Сложнее было в начальном периоде правления Брежнева. И тогда тоже к каждой беседе готовились памятки. Это были подчас большие документы — с десяток страниц, хотя обычный стандарт короче, три-четыре машинописных страницы.

Пытаясь придать доверительность беседе, Брежнев мог и не листать лежавшие перед ним тексты, излагая по памяти главные идеи задуманного разговора.

Если в беседе участвовали толковый переводчик или помощник, умевшие быстро записать смысл произнесенной фразы, то записанная речь могла сразу же выглядеть связной.

Хуже обстояло дело, если по каким-то обстоятельствам по ходу беседы записать ее не удавалось, тогда разговор расшифровывался с техники, то есть с магнитофонов, которые были встроены в стол.

Если мне приходилось редактировать запись переговоров, к которым я же, как работник аппарата ЦК КПСС, и готовил материалы, это было нетрудно, поскольку заложенная в памятку логика обычно выдерживалась. Труднее было, когда от помощников генерального секретаря поступало поручение «причесать» запись беседы, о которой я не имел ни малейшего представления.

Столкнувшись в первый раз с технической записью, расшифрованной стенографисткой, я растерялся. На бумаге были зафиксированы одни междометия. Словно редкие островки встречались слова. И ни одной целой фразы. Никакой связи. Чувствовалось, что Брежнев выражал свои эмоции жестами, гримасой. Видимо, в целом это создавало понятный собеседнику образ. Таким же манером передавалось отношение Брежнева к словам собеседника.

Словами «э-э» или «ну-у», если глядишь человеку в глаза, можно передать широкую гамму чувств. Если бы на беседе был переводчик или другой участник, он записал бы: «Брежнев выразил согласие». Или наоборот: «Брежнев решительно возразил». Но поскольку на данной беседе никто не присутствовал, эти «э-э» или «ну-у» надо было перевести в членораздельную речь задним числом с помощью каких-то иных средств. Ведь не пойдет же никто к генеральному секретарю спрашивать: что он здесь промычал?

Моя растерянность перед ситуацией не только удивила, но прямо-таки возмутила помощника генерального секретаря, привлекшего меня к редактированию.

— Неужели не ясно, что здесь сказал Леонид Ильич? Не мог же он согласиться с неверной точкой зрения. А здесь — наоборот, очевидно, что он поддерживал. Мало ли что одним и тем же междометием выражено! Смысл-то разный.

Помощник генерального секретаря, недовольный моей несообразительностью, распалялся все больше:

— Незачем оглуплять положение. Должен сказать, что я не первый раз это замечаю. Вы что же, хотите, чтобы я пошел к Леониду Ильичу и сказал ему, что работник аппарата не в состоянии его понять?

Давно зная этого человека из окружения Брежнева, мизантропа и неврастеника, я не исключал, что он может без больших сомнений кинуться к дверям генерального секретаря, если сочтет что-либо «оскорбляющим Величество», как сказали бы в Риме во времена Нерона.

Поэтому успокоил его. Сказал, что попытаюсь разобраться.

Вернулся к разгадыванию политического ребуса. Позвонил коллеге, который готовил памятку к той беседе Брежнева. У него сохранился рабочий экземпляр. С этого текста я и переписал слова, которые по логике вещей должен был иметь в виду генеральный секретарь, произнося свои «э-э» и «ну-у».

Когда отдал законченную работу строптивому царедворцу, тот быстро пробежал текст. Остался доволен. «Теперь верно», — был его вердикт.

И тут я понял, что если бы он редактировал стенограмму, то с самого начала пошел бы найденным мною путем.

С тех пор всякий раз, когда сталкиваюсь с мудрыми словами руководящих деятелей, которые, словно бриллианты, расцвечивают записи встреч и переговоров, ловлю себя на сомнении: когда же это было сочинено — на этапе подготовки памятки или потом, перед сдачей исторического свидетельства на вечное хранение, на память потомкам?