Чтение онлайн

Участвуя в качестве ближайших сподвижников Горбачева в подготовке его выступлений, а вместе с тем и в выработке основных тактических ходов, Медведев и Яковлев, естественно, в равной степени оказались и в курсе того, куда в тот или иной момент поворачивает перестройка.

Причем Медведев, как человек более склонный к доктринерству, постоянно выстраивал систему этапов, периодов и других обозначений пройденного и предстоящего пути. Эти построения с традиционными обозначениями «во-первых», «во-вторых» чаще всего принимались Горбачевым как подтверждение не стихийности, а системности его политики.

Казалось бы, и в публичной интерпретации перестройки дуэт Яковлев-Медведев должен бы идти в ногу, соизмеряя свои шаги. Но на практике все выглядело иначе.

В публичных выступлениях Яковлев шел чуть-чуть, можно сказать на полшага, впереди Горбачева. То есть то, о чем Яковлев говорил, выступая перед писателями, журналистами, деятелями кино или в иной аудитории как бы предположительно к будущему, только через какое-то время провозглашал Горбачев в качестве официальной линии. Это касалось вопросов реабилитации, ломки номенклатурной системы, ослабления руководящей роли КПСС.

В результате Яковлев выступал в качестве провозвестника тех реформ, которые осуществлял Горбачев. Думаю, что Генеральный секретарь ЦК КПСС принимал такое опережающее пробрасывание идей, которое давало ему возможность в случае неблагоприятной реакции общественности видоизменять тактическую линию.

Медведев же, будучи в такой же степени осведомленным о намечаемых действиях, как и Яковлев, в противоположность ему шел не впереди Горбачева, а на те же полшага, только позади него. В практике публичных выступлений это оборачивалось тем, что он говорил не о том, что будет или может быть, а о том, что уже решило Политбюро или Генеральный секретарь ЦК КПСС Горбачев. Медведев, таким образом, не опережал, а шел вслед Горбачеву, вторил ему, что представляло собой уже не открытие чего-то нового, а топтание на месте.

Возможно, он не считал для себя корректным опережать Горбачева. В любом случае его выступления представляли собой не более как интерпретацию происшедшего, а не предложение на будущее. Поскольку Яковлев шел на полшага впереди Горбачева, а Медведев на полшага отставал от выступлений Генерального секретаря ЦК КПСС, то разрыв в позициях между первым и последним складывался в целый шаг. А это уже не могло не бросаться в глаза.

В результате один становился в общественном восприятии все более творцом нового в перестройке, другой — толкователем пройденного, что вскоре стало восприниматься скорее ретроградством, чем обновлением. Так расходились представления о двух самых высокопоставленных спичрайтерах, писавших речи для одного и того же главного оратора Советского Союза времен перестройки.

В конечном итоге один остается в общественной памяти как новатор и субъект политики, другой — как консервативный аппаратчик и проводник политики.

Понятно, что такая ситуация не единична. И «до» и «после» встречались и встречаются дуэты, трио и более крупные ансамбли людей, которые при равных стартовых условиях оказываются с разными результатами на финише. Обстоятельств, определяющих такой итог, очень много. В данном же случае примечательно, что при сходных качествах богатого природного потенциала, примерно одинаковом честолюбии, умении организовать свой и поставить себе на службу чужой труд их отличали друг от друга прежде всего степень самоидентификации с тем третьим лицом, для которого они сочиняли тексты выступлений.

Такое растворение своего «я» в труде на заказчика даже вне рамок этого труда ведет к утрате личностной привлекательности. И наоборот, сохранение своего «я» за пределами официально отведенных рамок работы на заказчика может и обогатить личность исполнителя чужих выступлений за счет распространяющегося на него свыше авторитета.

Думается, что второй вариант оказывается в конечном итоге более продуктивным. И не только с точки зрения личных интересов. А прежде всего — более широких, общественных, когда в роли спичрайтеров оказываются фигуры политического уровня.

Если спичрайтер отчуждается от результатов своего труда и в этом его профессионализм, то на противоположной стороне происходит обратный процесс. Заказчик и потребитель письменного товара принимает вместе с листами текста и убежденность в собственном авторстве.

Понятно, что на всех стадиях написания проекта выступления заказчик небезучастен к тому, что и как делается. Именно он определяет главную направленность, приемлемость написанного, требует что-то убрать, дополнить, переделать. Это подчас напоминает письмо под диктовку. Но чаще не выходит за пределы выражения пожеланий.

Поскольку в каждой бригаде по написанию крупного выступления есть свой руководитель, а в такой роли почти всегда выступает помощник или другой близкий к заказчику человек, то им и вычеркиваются одни тексты, вводятся другие, изменяются третьи. Этот человек, выступающий как порт-пароль заказчика, должен действовать адекватно поставленной задаче, вне зависимости от своих внутренних убеждений. В противном случае на его месте окажется кто-то другой, возможно, представляющий иное крыло в политическом аппарате. Поэтому вопрос о назначении приближенных к вельможам людей выходит за рамки личных интересов.

Пишущий чужую речь, особенно на первых порах, испытывает большое искушение преобразить своего оратора, нагрузить выступление давно выношенными и далеко идущими идеями. Но по ходу работы все выходящее за рамки сложившейся модели постепенно состругивается. Текст усредняется. Хотя непременно до конца он будет передавать индивидуальность пишущего человека. Чем богаче эта личность, тем больше ей удается сохранить своего, может быть, даже за счет компромиссов с чем-то полностью противоположным его взглядам.

Отчуждая труд «рабов», пишущих тексты выступлений, публичный автор рассматривает проекты чужими обычно только на ранней стадии, когда разрозненные фрагменты еще не соединились в единое полотно. На этой стадии никто из заказчиков еще не скажет: «Что там у меня написано?», — а задаст вопрос иначе: «Что там у вас?»

Когда же проект сверстан, заказчик провел его редактирование, тем более с пометками на ряде страниц и переменой абзацев местами, тут собственность становится как бы ничейной. Публичный оратор не говорит о ней «ваша», поскольку не может умалять своего драгоценного участия. Но он еще и остерегается употреблять определение «мое» до одобрения текста вышестоящим авторитетом. Если текст написан для лица, которое ни в чьем одобрении не нуждается, то его присвоение происходит с момента публичного оглашения.

Механизм такого промедления с изменением характера собственности прост. Если текст еще может быть переделан, раскритикован, даже отвергнут, заказчик не рискует ассоциировать с ним свое имя. Такой текст фигурирует под определением «проект», напечатанном в верхнем правом углу первой страницы. В любой момент от него можно отказаться и даже обвинить исполнителей в попытке протащить неверные взгляды.

Если же текст одобрен свыше или зачитан, опубликован, он уже становится своим только для того, чья подпись под ним стоит. А если публичным автором выступает высший руководитель страны, текст приобретает характер священного писания, претендовать на него — значит совершать святотатство.