Чтение онлайн

Во время разговора он невзначай повернул голову и заметил за портьерой мистера Доррита.

Крошка Доррит, радостно вскрикнув, кинулась обнимать и целовать отца. Но тот, казалось, был не в духе и чем-то недоволен.

– Очень рад, что мне, наконец, удалось найти тебя, Эми, - сказал он. Очень рад, что мне - кхм - хоть кого-нибудь удалось найти. Здесь, видно кха - о моем возвращении так мало думали, что я, пожалуй - кха-кхм - должен принести свои извинения за то, что вообще - кха - позволил себе вернуться.

– Мы уже не надеялись, что ты приедешь сегодня, дорогой Уильям, сказал ему брат.
– Ведь ночь на дворе.

– Я крепче тебя, мой милый Фредерик, - возразил глава семейства с состраданием, в котором слышался укор, - и могу путешествовать в любой час, не опасаясь - кха - за свое здоровье.

– Конечно, конечно, - поспешил ответить Фредерик, смутно догадываясь, что он сказал что-то невпопад.
– Конечно, Уильям.

– Благодарю, Эми, - заметил мистер Доррит дочери, помогавшей ему раскутаться.
– Я справлюсь и сам. Не хочу - кха - утруждать тебя, Эми. Можно мне получить ломтик хлеба и стакан вина, или это - кха - потребует чересчур больших хлопот?

– Дорогой отец, через пять минут ужин будет на столе.

– Благодарю, дитя мое, - отвечал мистер Доррит обиженным тоном, боюсь, я - кха - слишком много доставляю хлопот. Кхм. Миссис Дженерал здорова?

– Миссис Дженерал жаловалась на усталость и головную боль, дорогой мой; когда мы отказались от мысли дождаться вас сегодня, она ушла спать.

Быть может, мистеру Дорриту понравилось, что его предполагаемое запоздание так расстроило миссис Дженерал. Во всяком случае, лоб у него разгладился, и он сказал с явным удовольствием:

– Весьма прискорбно слышать, что миссис Дженерал нездорова.

Во время этого короткого разговора дочь присматривалась к нему с особенным вниманием, словно он казался ей постаревшим или вообще как-то изменившимся. Он это, должно быть, заметил и рассердился, судя по тому, что, избавившись от своей дорожной одежды и подойдя к камину, он сказал ворчливым тоном:

– Что ты меня так разглядываешь, Эми? Что вызывает у тебя такой - кха преувеличенный интерес к моей особе?

– Простите, отец, я нечаянно. Мне просто приятно видеть вас снова, вот и все.

– Не говори "вот и все", потому что - кха - это отнюдь не все. Тебе кхм - тебе кажется, - продолжал мистер Доррит с обличающей многозначительностью, - что я нездоров.

– Мне кажется, что вы немного устали, голубчик мой.

– Вот и ошибаешься, - сказал мистер Доррит.
– Кха. Ничуть я не устал. Кха-кхм. Я сейчас бодрей, чем был до поездки.

Чувствуя его раздражение, она не стала спорить, только тихонько прижалась к его плечу. Он вдруг свесил голову и задремал, но через минуту встрепенулся.

– Фредерик, - сказал он, обращаясь к брату, стоявшему по другую его сторону, - советую тебе немедленно лечь в постель.

– Нет, Уильям, я посижу с тобой, пока ты будешь ужинать.

– Фредерик, - возразил он, - я прошу тебя лечь в постель. Я настаиваю на том, чтобы ты сейчас же лег в постель. Тебе - кхм - давно уже пора быть в постели. Ты такой слабый.

– Ну, ну, ну!
– сказал старик, готовый на все, лишь бы сделать брату приятное.
– Ты прав, Уильям. Я в самом деле слаб.

– Мой милый Фредерик, - произнес мистер Доррит с неподражаемым чувством превосходства над дряхлым и немощным братом, - в этом не приходится сомневаться. Мне крайне грустно видеть, как ты ослабел. Кха. Это для меня большое огорчение. Кхм. Я нахожу, что у тебя совсем больной вид. Такой образ жизни не по тебе. Нужно больше думать о своем здоровье, больше думать о своем здоровье.

– Так мне пойти лечь?
– спросил Фредерик.

– Сделай милость, Фредерик, - сказал мистер Доррит.
– Ты меня этим крайне обяжешь. Покойной ночи, брат. Надеюсь, сон подкрепит тебя. Мне решительно не нравится твой вид. Покойной ночи, мой милый.
– Отпустив брата с этим сердечным напутствием, он снова задремал, прежде чем тот успел дойти до порога; и если бы не дочь, ткнулся бы прямо в огонь головой.

– Твой дядя стал совсем плох, Эми, - сказал он, сразу же очнувшись. Бормочет что-то - кха - так, что нельзя разобрать, а порой - кхм - и вовсе заговаривается. Я его - кха-кхм - еще таким не видел. Не болел ли он тут без меня?

– Нет, отец.

– Он очень - кха - переменился, верно, Эми?

– Я как-то не замечала, отец.

– Очень одряхлел, - сказал мистер Доррит.
– Очень одряхлел. Мой бедный добрый Фредерик, видно, что его силы падают с каждым днем. Кха. Даже если вспомнить, каким я его оставил, он - кхм - заметно одряхлел.

Ужин, накрытый здесь же, на маленьком столике, у которого он давеча увидел Эми за вышиваньем, отвлек его мысли от брата. Она села рядом, по старому, давно уже забытому обыкновению. За столом никто не прислуживал, и она сама подавала ему еду, наливала вино в стакан, как всегда делала это в Маршалси. Впервые после перемены в их судьбе ей выпала такая возможность. Она избегала смотреть на него, чтобы не вызвать новой вспышки гнева; дважды в течение ужина она замечала, как он вдруг вскидывал на нее глаза и тотчас же оглядывался по сторонам, будто спешил убедиться, что это не та комната, в которой они коротали долгие тюремные вечера, и оба раза он ощупывал рукой голову, словно искал свою старую черную ермолку - хотя сей заслуженный головной убор так и не увидел свободы и, безжалостно брошенный в стенах Маршалси, до сих пор совершал прогулки по двору на чьей-то голове.

Ел он мало, но за столом сидел долго, и не раз снова заводил разговор о печальном состоянии брата. Сокрушаясь и сетуя, он, однако, был довольно беспощаден в подборе выражений. Приходится сознаться, говорил он, что бедный Фредерик - кха-кхм - выжил из ума. Да, иначе не скажешь: именно выжил из ума. Несчастный! Страшно даже подумать, каково было Эми выносить его общество - слушать бессвязное и бессмысленное бормотанье бедняги, да, бессвязное и бессмысленное бормотанье; она бы, верно, пропала с тоски, если бы не спасительное присутствие в доме миссис Дженерал. Весьма прискорбно, повторил он с прежним удовольствием, что эта - кха - достойнейшая особа захворала.

Все, что он говорил и делал в тот вечер, вплоть до самых незначительных мелочей, Крошка Доррит любовно сохранила бы в памяти, даже если б не появилось у нее впоследствии причины запомнить этот вечер на всю жизнь. Она не могла забыть, как он упорно гнал от нее, а может быть, и от себя, навязчивую мысль о прошлом, стараясь заслонить эту мысль рассказами о богатстве и пышности общества, окружавшего его в Лондоне, о высоком положении, которое теперь прочно занял он и его семья. Но в его речах, во всей его повадке - это тоже запомнилось ей на всю жизнь - сквозили два противоречивых стремления, уживавшихся рядом; он словно хотел доказать, что она ему вовсе не нужна, что он отлично обходится без нее; и в то же время чуть ли не упрекал ее в том, что она мало беспокоилась о нем, пока он был в отсутствии.