Чтение онлайн

– Вряд ли, милочка, – сказала Крошка Доррит.

– Ну, вот тебе ключ к разгадке, дитя: миссис Дженераль.

Персики и призмы в бесчисленных комбинациях сыпались весь день, лакированная внешность без содержимого то и дело выставлялась напоказ. Понятно, после такого хлопотного дня взгляд Крошки Доррит мог только выразить надежду, что миссис Дженераль благополучно улеглась в постель несколько часов назад.

– Теперь догадалась, Эми? – спросила Фанни.

– Нет, милочка. Разве, быть может, я что-нибудь наделала, – ответила Крошка Доррит с беспокойством, опасаясь, не поцарапала ли как-нибудь ненароком лак.

Фанни так развеселилась от этой догадки, что схватила свой любимый веер, лежавший на ее туалетном столике с целым арсеналом других смертоносных орудий, большей частью дымившихся кровью сердца мистера Спарклера, и несколько раз хлопнула сестру по носу, заливаясь смехом.

– Ах, Эми, Эми! – воскликнула она. – Что за трусиха наша Эми! Но тут нет ничего смешного – напротив, я страшно зла, милочка.

– Если не на меня, Фанни, то я не беспокоюсь, – возразила сестра с улыбкой.

– Да я-то беспокоюсь, – сказала Фанни, – и ты будешь беспокоиться, когда узнаешь, в чем дело. Эми, неужели ты не замечала, что один человек чудовищно вежлив с миссис Дженераль?

– Все вежливы с миссис Дженераль, – сказала Крошка Доррит, – потому что…

– Потому что она всех замораживает, – подхватила Фанни. – Я не об этом говорю, не об этой вежливости. Послушай, неужели тебя никогда не поражало, что папа так чудовищно вежлив с миссис Дженераль?

Эми смутилась и пробормотала:

– Нет.

– Нет. Конечно, нет. А между тем это верно. Это верно, Эми. И заметь мои слова. Миссис Дженераль имеет виды на папу!

– Фанни, милочка, неужели ты считаешь возможным, что миссис Дженераль имеет виды на кого-нибудь?

– Считаю возможным? – возразила Фанни. – Душа моя, я знаю это. Уверяю тебя, она имеет виды на папу. Мало того, папа считает ее таким чудом, таким образцом совершенства, таким приобретением для нашей семьи, что готов влюбиться в нее по уши. Подумай только, какая приятная перспектива ожидает нас. Представь себе миссис Дженераль в качестве моей маменьки!

Крошка Доррит не ответила: «Представь себе миссис Дженераль в качестве моей маменьки», но встревожилась и серьезно спросила, что привело Фанни к подобному заключению.

– Господи, милочка! – ответила Фанни нетерпеливо. – Ты бы еще спросила, почему я знаю, что человек влюблен в меня. А между тем я знаю. Это случается довольно часто, и я всегда знаю. По всей вероятности, и здесь я узнала таким же путем. Но не в этом дело, а в том, что я знаю.

– Может быть, папа что-нибудь говорил тебе?

– Говорил? – повторила Фанни. – Милое, бесценное дитя, с какой стати папа будет мне говорить об этом теперь?

– А миссис Дженераль?

– Помилуй, Эми, – ответила Фанни, – такая ли она женщина, чтобы проговориться? Разве не ясно и не очевидно, что пока ей самое лучшее сидеть как будто она проглотила аршин, поправлять свои несносные перчатки и расхаживать павой. Проговориться? Если ей придет козырный туз в висте, разве она об этом скажет, дитя мое? Кончится игра, тогда все узнают.

– Но, может быть, ты ошибаешься, Фанни? Разве ты не можешь ошибиться?

– О да, может быть, но я не ошибаюсь. Я, впрочем, рада, что ты можешь утешаться этим предположением, милочка, и потому отнестись хладнокровно к моему сообщению. Это заставляет меня надеяться, что ты примиришься с новой маменькой, а я не примирюсь и пробовать не стану. Лучше выйду за Спарклера.

– О Фанни, ты никогда не выйдешь за него, ни в каком случае!

– Честное слово, милочка, – проговорила та с изумительным равнодушием, – я не поручусь за это. Бог знает что может случиться. Тем более что это доставит мне возможность рассчитаться с его маменькой ее же монетой. А я решилась не упустить этого случая, Эми.

На этом и кончился разговор между сестрами, но он заставил Крошку Доррит обратить особое внимание на миссис Дженераль и мистера Спарклера, и с этого времени она постоянно думала о них обоих.

Миссис Дженераль давно уже отлакировала свою внешность так основательно, что для посторонних глаз она была непроницаема, если даже под ней таилось что-нибудь. Мистер Доррит, бесспорно, относился к ней очень вежливо и был о ней самого высокого мнения, но Фанни, всегда порывистая, могла истолковать это неправильно. Напротив, вопрос о Спарклере был совершенно ясен: всякий мог видеть, в каком положении дело, и Крошка Доррит видела и думала о том, что видела, с беспокойством и удивлением.

Преданность мистера Спарклера могла сравниться разве только со своенравием и жестокостью его владычицы. Иногда она обращалась с ним так ласково, что он только кудахтал от радости, а день или час спустя относилась к нему с таким полным пренебрежением, что он низвергался в мрачную бездну отчаяния и громко стонал, делая вид, будто кашляет. Его постоянство нисколько не трогало Фанни, хотя он так прилип к Эдуарду, что тот, желая отделаться от его общества, должен был удирать боковыми коридорами и черным ходом и ездить заговорщиком в крытых гондолах; хотя он так интересовался здоровьем мистера Доррита, что заходил осведомиться каждый день, точно мистер Доррит страдал перемежающейся лихорадкой; хотя он разъезжал под окнами своей владычицы с таким усердием, словно побился об заклад, что сделает тысячу миль в тысячу часов; хотя он являлся откуда ни возьмись всюду, где показывалась ее гондола, и пускался за ней в погоню, точно его возлюбленная была прекрасная контрабандистка, а он – таможенный стражник. Вероятно, благодаря этому постоянному пребыванию на чистом воздухе и влиянию морской воды в связи с его природным здоровьем, мистер Спарклер, судя по наружности, вовсе не отощал, напротив, вместо того чтобы тронуть сердце возлюбленной истомленным видом, он толстел со дня на день, и та особая черта его внешности, которая делала его похожим скорее на распухшего мальчика, чем на молодого человека, выступала все резче и резче.

Когда Бландуа явился с визитом, мистер Доррит принял его очень милостиво, как друга мистера Гоуэна, и сообщил ему о своем намерении предложить последнему увековечить его черты для потомства. Бландуа был в восторге, и мистеру Дорриту пришло в голову, что ему, возможно, будет приятно передать другу об этом милостивом предложении. Бландуа взял на себя это поручение со свойственной ему непринужденной грацией и поклялся исполнить его прежде, чем состарится на один час.

Когда он сообщил об этом Гоуэну, последний с величайшей готовностью послал мистера Доррита к черту раз десять подряд (маэстро ненавидел протекцию почти так же, как и отсутствие ее) и чуть не поссорился с приятелем за то, что тот взялся передать ему это поручение.

– Может быть, это выше моего ума, Бландуа, – сказал он, – но убей меня бог, если я понимаю, какое вам дело до этого.

– Клянусь жизнью, я так же мало понимаю. Никакого, кроме желания услужить другу.

– Доставив ему случай поживиться насчет выскочки, – заметил Гоуэн, нахмурившись. – Вы это хотели сказать? Пусть ваш новый друг закажет какому-нибудь маляру намалевать его голову для трактирной вывески. Кто он и кто я?

– Professore, – возразил посол, – а кто таков Бландуа?

Не интересуясь, по-видимому, этим вопросом, мистер Гоуэн сердито свистнул, на чем и кончился разговор, однако на другой день вернулся к этой теме, сказав своим обычным небрежным тоном, с легкой усмешкой:

– Ну, Бландуа, когда же мы отправимся к вашему меценату? Нам, поденщикам, не приходится отказываться от работы. Когда мы пойдем взглянуть на заказчика?

– Когда вам угодно, – сказал обиженный Бландуа. – Какое мне дело до этого? При чем тут я?

– Я скажу вам, какое мне дело до него, – ответил Гоуэн. – Это кусок хлеба. Надо есть. Итак, милейший Бландуа, идем!

Мистер Доррит принял их в присутствии дочерей и мистера Спарклера, который забрел к ним совершенно случайно.

– Как дела, Спарклер? – небрежно спросил Гоуэн. – Если вам придется жить умом вашей матушки, старина, то вы, наверно, устроитесь лучше, чем я.