Чтение онлайн

– Ну-с, кладбище в Бедфордшире, – сказал он. – Кто возьмет?

– Я возьму, сэр, – ответил мистер Рогт, – если никто не возражает.

Мистер Панкс протянул ему одну из карт и взглянул на колоду.

– Затем расследование дела в Йорке, – сказал он. – Кто возьмет?

– Я не гожусь для Йорка, – заметил мистер Рогг.

– Так не возьметесь ли вы, Джон Чивери? – спросил Панкс.

Юный Джон согласился, Панкс вручил ему карту и снова взглянул на колоду.

– Церковь в Лондоне – это я могу взять на себя. Семейная Библия – тоже. Стало быть, на мою долю два дела, – повторил Панкс, пыхтя над своей колодой. – Тут еще дурхемский клерк для вас, Джон, и старый моряк в Дунстебле на мою долю, – не так ли? Да, на мою долю два. Вот еще надгробный памятник: три на мою долю. Мертворожденный младенец: четыре на мою долю. Ну, пока все.

Распорядившись таким манером со своими картами (все это он проделывал очень спокойно и говорил вполголоса), мистер Панкс пырнул в боковой карман и вытащил оттуда холщовый кошелек, а из кошелька достал деньги на путевые издержки и разложил их двумя стопками.

– Деньги так и плывут, – заметил он с беспокойством, вручая их своим собеседникам, – так и плывут.

– Я одно скажу, мистер Панкс, – сказал юный Джон. – Глубоко сожалею, что мои обстоятельства не позволяют мне ездить за свой счет, а в видах экономии времени нельзя предпринимать путешествия пешком, потому что я ничего бы так не хотел, как ходить, пока не отнимутся ноги, без всякой платы или вознаграждения.

Бескорыстие молодого человека показалось мисс Рогг таким нелепым, что она должна была как можно скорее оставить комнату и сидела на лестнице, пока не нахохоталась досыта. Тем временем мистер Панкс, посмотрев не без сожаления на юного Джона, медленно и хладнокровно завязал свой холщовый кошелек, точно затягивал ему шею петлей. Хозяйка вернулась, когда он спрятал его в карман, соорудила пунш для гостей, не забыв при этом себя, и протянула каждому по стакану. Мистер Рогг встал и молча протянул свой стакан над столом, приглашая этим жестом остальных заговорщиков соединиться в общем чоканье. Церемония совершилась не без эффекта и была бы еще эффектнее, если б мисс Рогг, поднеся стакан к губам, не взглянула на юного Джона; тут ею снова овладел припадок веселости при воспоминании о его смехотворном бескорыстии, и пунш брызнул фонтаном на скатерть, а мисс Рогг убежала в смятении.

Таков был первый званый обед Панкса в Пентонвиле, и таков был деятельный и загадочный образ жизни Панкса. По-видимому, он забывал о делах и отвлекался от предмета своих забот лишь в те минуты, когда заходил в подворье «Разбитые сердца» к изувеченному иностранцу с костылем.

Иностранец, заинтересовавший почему-то Панкса, по имени Жан Батист Кавалетто – в подворье его называли «мистер Батист» – был такой веселый, довольный, жизнерадостный малый, что, по всей вероятности, заинтересовал мистера Панкса именно в силу контраста. Одинокий, слабый, знакомый лишь с самыми необходимыми словами единственного языка, на котором он мог объясняться с окружающими, он отдавался судьбе с благодушным весельем, новым для этих мест. Мало ел, еще меньше пил; весь его гардероб заключался в том, что было на нем и что он принес с собой в крохотнейшем узелке, но это не мешало ему с сияющей физиономией – точно дела его находились в самом цветущем состоянии – ковылять по подворью в первый же день своего появления, смиренно стараясь заслужить расположение соседей своими белыми зубами.

Заслужить расположение «Разбитых сердец» было нелегкой задачей для иностранца, будь он болен или здоров. Во-первых, среди них господствовало смутное убеждение, что у каждого иностранца припрятан нож за пазухой; во-вторых, они придерживались мнения, считавшегося здравой национальной аксиомой, что каждому иностранцу следовало бы вернуться на родину. Им и в голову не приходило справиться, какой массе их соотечественников пришлось бы убраться в Англию из разных частей света, если б этот принцип был признан повсеместно; они считали его практическим и специально британским принципом. В-третьих, они были убеждены, что иностранец не создан англичанином лишь в наказание за свои грехи, а страна его подвергается всевозможным бедствиям за то, что поступает не так, как Англия, или не поступает так, как Англия. В этой вере воспитали их Полипы и Пузыри, издавна проповедовавшие официально и неофициально, что страна, не покорившаяся этим двум великим семьям, не может рассчитывать на милость Провидения. А когда эти люди верили им, они втихомолку между собой смеялись над ними как над самыми невежественными людьми в мире.

Таковы были политические взгляды «Разбитых сердец», но и помимо этого они могли бы возразить многое против допущения иностранцев в подворье. Они считали всех иностранцев нищими, и хотя сами жили в такой нищете, хуже которой и желать нельзя, это обстоятельство ничуть не уменьшало силы аргумента. Они считали всех иностранцев бунтовщиками, которых усмиряли штыками и пулями, и хотя им самим разбивали головы при первой попытке выразить неудовольствие, это делалось холодным оружием и потому не шло в счет. Они считали всех иностранцев безнравственными, и хотя сами нередко попадали под суд или разводились с женами, этому не придавалось значения. Они считали всех иностранцев рабами, не способными к свободе, потому что их, иностранцев, лорд Децимус Тит Полип никогда не водил целым стадом в избирательный участок, с развевающимися знаменами, под звуки «Правь, Британия!». Много было и других убеждений в том же роде, которых мы не станем перечислять, чтобы не надоесть читателю.

Против этих предвзятых мнений увечный иностранец с костылем боролся как умел – впрочем, не оставаясь вполне одиноким, так как Артур Кленнэм рекомендовал его Плорнишам (он жил в том же доме, на чердаке), – но все-таки не без приключений. Как бы то ни было, «Разбитые сердца» были, в сущности, добрыми сердцами. Убедившись, что неунывающий иностранец, весело ковылявший по подворью, никому не делает вреда, не хватается за нож, не совершает гнусных и безнравственных поступков, питается преимущественно хлебом и молоком; увидев, как он возился с детьми мистера Плорниша, они решили, что хоть ему и не суждено сделаться англичанином, ставить бедняге в вину это несчастье нельзя. Они стали приспособляться к его уровню, величать его мистером Батистом, обращаться с ним как с младенцем и хохотать над его оживленной жестикуляцией и ломаным английским языком тем охотнее, что он не видел в этом обиды и сам хохотал вместе с ними. Разговаривая с ним, они кричали как можно громче, точно он был глухой, а для лучшего вразумления употребляли такие же обороты, как дикари, беседовавшие с капитаном Куком, или Пятница в разговоре с Робинзоном. В этом отношении особенной изобретательностью отличалась миссис Плорниш, фраза которой: «Мой иметь надежда ваш нога скоро здоров» – приобрела положительную славу и считалась почти итальянской. Даже сама миссис Плорниш начинала думать, что у нее прирожденный дар к этому языку. Когда он приобрел некоторую популярность, обитатели подворья с целью обучения его английскому языку пустили в ход всевозможные предметы домашней утвари. Стоило ему показаться на дворе, как хозяйки высовывались из дверей с криком: «Мистер Батист, чайник! Мистер Батист, веник! Мистер Батист, кофейник!», выставляя в то же время эти предметы и заставляя его ужасаться необычайным трудностям английского языка.

В этой стадии его существования, спустя примерно три недели после водворения в обществе «Разбитых сердец», маленький иностранец успел привлечь к себе внимание мистера Панкса. Взобравшись к нему на вышку с миссис Плорниш в качестве переводчицы, он узрел мистера Батиста в самой скудной обстановке, состоявшей из постели на полу, стола и грубой работы стула, но в лучезарнейшем настроении духа.

– Ну, старина, – сказал мистер Панкс, – расплачивайтесь!

Деньги были уже приготовлены, завернуты в клочок бумаги; иностранец подал их смеясь, затем оттопырил на правой руке столько пальцев, сколько было шиллингов, и сделал крестообразное движение в воздухе, означавшее добавочные шесть пенсов.

– О, – произнес мистер Панкс, глядя на него с удивлением. – Так вот оно как, так-то? Да вы исправный жилец. Право, не ожидал!

Тут вмешалась миссис Плорниш и очень снисходительно объяснила иностранцу:

– Ему доволен. Ему рад получить деньги.

Маленький человек улыбнулся и кивнул. Его сияющая физиономия показалась необыкновенно привлекательной мистеру Панксу.

– Как его нога? – спросил он миссис Плорниш.

– О, гораздо лучше! Мы думаем, что еще неделька – и ему можно будет ходить без костыля. – Случай был слишком удобный, чтобы пропустить его, и миссис Плорниш не преминула обнаружить свои способности, объяснив с вполне извинительной гордостью мистеру Батисту: – Ему иметь надежда ваш нога скоро здоров.

– И какой весельчак, – заметил мистер Панкс, рассматривая его, точно механическую игрушку. – На какие средства он живет?

– Вырезает цветы, видите.

Мистер Батист, следивший за выражением их лиц, поднял свою работу. Миссис Плорниш тотчас объяснила ему на своем итальянском диалекте:

– Ему доволен. Вдвое доволен.

– И ему хватает на жизнь? – спросил мистер Панкс.

– Ему очень немного нужно, сэр, так что со временем, когда поправится, он, наверное, заживет недурно. Эту работу доставил ему мистер Кленнэм, он же доставляет ему и другую мелкую работу на дом и в мастерской тут рядом, говоря попросту – придумывает ему занятия, когда видит, что тот нуждается.

– Ну а в свободное время что он делает? – спросил мистер Панкс.

– Ничего особенного, сэр, должно быть потому, что не может много ходить. Гуляет по двору, болтает с соседями, хоть и не вполне понимает их, да и его не понимают, играет с детьми, сидит и греется на солнышке – садится он всюду, где придется, и сидит точно в кресле, – поет, смеется.

– Смеется, – сказал мистер Панкс. – Да у него каждый зуб смеется!

– А то заберется на другой конец подворья, поднимется по лестнице и так занятно выглядывает наружу! – продолжала миссис Плорниш. – Многие из нас думают, что это он смотрит туда, где находится его родная страна, а другие думают, что он высматривает кого-то, с кем боится встретиться, а иные не знают, что и думать.