Чтение онлайн

По-видимому, мистер Батист уловил общий смысл их разговора или заметил и понял ее жест, когда она рассказывала, как он выглядывает наружу. Во всяком случае, он закрыл глаза и покачал головой, как будто желал показать, что у него есть достаточные причины поступать таким образом, затем прибавил на родном языке:

– Altro!

– Что значит «Altro»? – спросил мистер Панкс.

– Хм… Это такой общий способ выражения, сэр, – ответила миссис Плорниш.

– Да? – сказал Панкс. Ну, altro вам, старина! Прощайте, altro!

Мистер Батист со свойственной ему живостью несколько раз повторил это слово; мистер Панкс повторил его еще раз со своим обычным пасмурным видом. С этого времени цыган Панкс стал частенько заглядывать на подворье «Разбитые сердца» по вечерам, возвращаясь домой. Он спокойно взбирался по лестнице, просовывал голову в дверь мистера Батиста и, убедившись, что он дома, говорил:

– Эй, старина! Altro!

На это мистер Батист с бесчисленными радостными кивками и улыбками отвечал:

– Altro, синьор. Altro! Altro! Altro!

После этого весьма лаконичного разговора мистер Панкс отправлялся своим путем с видом человека, который освежился и у которого стало легко на душе.

Если бы Артур Кленнэм не пришел к твердому решению не влюбляться в Милочку, его жизнь была бы исполнена терзаний и жестокой борьбы с собственным сердцем. Не последнюю роль играла бы при этом борьба между антипатией к мистеру Генри Гоуэну, доходившей почти до отвращения, и угрызениями совести, подсказывавшей, что подобное отношение к человеку является недостойным. Великодушная натура не склонна к сильным антипатиям и поддается им не без долгих колебаний, даже когда в них не участвует личное чувство; если же она замечает в основе своего недоброжелательства чисто личное раздражение, то чувствует себя несчастной.

Итак, мистер Гоуэн тревожил бы сердце Кленнэма и вспоминался бы ему чаще, чем другие, более приятные лица, если бы не вышеупомянутое весьма благоразумное решение. При данных же обстоятельствах мистер Гоуэн донимал главным образом Даниэля Дойса; по крайней мере, как-то так случалось, что мистер Дойс первый заводил о нем речь в дружеских беседах с Кленнэмом. Беседы происходили теперь довольно часто, так как компаньоны нанимали сообща часть обширного дома в одной из тихих старинных улиц Сити, близ Английского банка.

Мистер Дойс отправился на денек в Туикнем, Кленнэм остался дома. Мистер Дойс только что вернулся. Он заглянул в комнату Кленнэма, чтобы пожелать ему спокойной ночи.

– Войдите, войдите, – сказал Кленнэм.

– Я увидал, что вы заняты чтением, – произнес Дойс входя, – и не хотел вас беспокоить.

Если бы не решение, о котором столько раз упоминалось, Кленнэм не сумел бы рассказать, что такое он читает, ни разу не заглянув в книгу в течение целого часа, хотя она лежала перед ним открытой. Он быстро захлопнул ее.

– Здоровы ли они? – спросил он.

– Да, – ответил Дойс, – здоровы. Все здоровы.

У него была старая привычка, распространенная среди ремесленников, держать носовой платок в шляпе. Он достал его, отер лоб, медленно повторяя:

– Все здоровы. Мисс Минни выглядит лучше, чем когда-либо.

– Были еще какие-нибудь гости?

– Нет, никого.

– Как же вы проводили время вчетвером? – спросил Кленнэм весело.

– Нас было пятеро, – возразил его компаньон. – Был еще… как бишь его… он тоже был.

– Кто такой?

– Мистер Генри Гоуэн.

– А, да, конечно! – воскликнул Кленнэм с необычайной живостью. – Я и забыл о нем.

– Помните, – сказал Даниэль Дойс, – я говорил вам, что он бывает каждое воскресенье?

– Да, да, – подтвердил Кленнэм, – теперь я вспомнил.

Даниэль Дойс, продолжая вытирать лоб, упорно повторял:

– Да, он был там, он был там. О да, он был там. И его пес – он тоже был там.

– Мисс Мигльс очень привязана к… к его собаке, – заметил Кленнэм.

– Совершенно верно, – согласился Дойс. – Более привязана к собаке, чем я к человеку.

– Вы подразумеваете мистера?..

– Я подразумеваю Гоуэна, именно его, – сказал Дойс.

Наступила минутная пауза, которой Кленнэм воспользовался, чтобы завести часы.

– Может быть, вы слишком поспешны в своих суждениях, – сказал он. – Наши суждения, я говорю вообще…

– Конечно, – заметил Дойс.

– …зависят от самых разнообразных побуждений, которые почти без нашего ведома могут оказаться несправедливыми. Поэтому нужно быть крайне осторожным в своих приговорах. Например, мистер…

– Гоуэн, – спокойно вставил Дойс, которому почти всегда приходилось первому произносить это имя.

– …молод и хорош собой, общителен и боек, талантлив, видал свет. Трудно себе представить какую-нибудь объективную причину нерасположения к такому человеку.

– Для меня не трудно, Кленнэм, – возразил Дойс. – Он вносит тревогу, а в будущем, опасаюсь, внесет и горе в семью моего старого друга. Я вижу, что морщины на лице моего старого друга становятся тем резче, чем ближе он подходит к его дочери, чем чаще на нее смотрит. Словом, я вижу, что он ловит в свои сети милое и нежное создание, которое он никогда не сделает счастливым.

– Как можем мы знать, – спросил Кленнэм почти страдальческим тоном, – что он не сделает ее счастливой?

– Как можем мы знать, – возразил его компаньон, – что мир простоит еще сто лет? А между тем мы считаем это в высшей степени вероятным.

– Ну-ну, – сказал Кленнэм, – мы должны надеяться на лучшее и стараться быть если не великодушными (в данном случае это и не требуется), то справедливыми. Нельзя же осуждать его за то, что он пользуется успехом у той, кого поставил целью своих домогательств, как и от нее нельзя требовать, чтобы она не любила того, кто кажется ей достойным любви.

– Может быть, дорогой мой, – сказал Дойс, – что она слишком молода и избалованна, слишком доверчива и неопытна, чтобы разбираться в людях.

– Этому мы не в силах помочь, – заметил Кленнэм.

Даниэль Дойс с важностью покачал головой и сказал:

– Боюсь, что так.

– Стало быть, остается одно: помнить, что с нашей стороны неблаговидно осуждать его. Отзываться о нем дурно – жалкий способ отводить себе душу. Я, со своей стороны, решил воздержаться от этого.

– Я не так уверен в себе, – заметил Дойс, – и сохраняю за собой право бранить его. Но если я не уверен в себе, то уверен в вас, Кленнэм: знаю, какой вы беспристрастный и честный человек. Покойной ночи, друг и компаньон.