Чтение онлайн

— Вот чёрт…

Он откатился от неё, сев на край кровати спиной к ней. Он провёл рукой по лицу.

— Я ненавижу это, — прошептал он, и в его голосе не было злости. Была лишь горькая, окончательная усталость. — Я ненавижу то, что ты со мной делаешь.

Вайолет молча приподнялась, стараясь прикрыть изорванное платье. Она смотрела на его спину, на напряжённые мышцы, и не находила слов.

Они ненавидели друг друга. Они не могли друг без друга. И эта первая трещина в их взаимной неприязни была страшнее любой открытой вражды. Потому что за ней открывалась пугающая, неизбежная правда — им предстояло научиться жить с этим. С этой яростью. С этой страстью. Друг с другом.

Лео сидел на краю кровати, его спина — напряженная, почти одеревеневшая дуга — была обращена к ней. Тишина в комнате была густой, насыщенной, наполненной трепетом после бури. Воздух тяжело пахнет хризантемами, дымом его неукрощенной ярости и резким, животным запахом секса.

Вайолет лежала, слушая, как его дыхание постепенно выравнивается, глядя на линию его плеч, на которую легли отсветы заката, пробивающиеся сквозь щели ставней. В её теле не было ни дюйма, который не нырял бы или не горел, но странное, пронзительное спокойствие начало пробиваться сквозь усталость и смятение.

Она медленно приподнялась. Шёлк разорванного платья шелестел, спадая с её плеча. Она не думала, не анализировала. Рука сама потянулась вперед, и прежде чем она осознала это, её ладонь, прохладная и дрожащая, легла между его лопатками на горячую, влажную кожу.

Лео вздрогнул, как от удара током. Всё его тело напряглось до предела, готовое отпрянуть, отбросить это прикосновение. Он замер, затаив дыхание, ожидая… чего? Жалости? Упрека? Но в прикосновении не было ни того, ни другого. Была лишь тихая, необъяснимая солидарность. Тяжесть. Признание.

Её пальцы слегка сжались, ощущая под собой напряжение каждой мышцы, каждую бившуюся в жилах волну неукрощенной силы. Она чувствовала, как под её ладонью его сердце колотится с бешеной, неистовой частотой, постепенно замедляясь, подстраиваясь под ритм её собственного.

Он не оттолкнул её.

Он выдохнул. Длинно, с глухим, сдавленным стоном, и всё его тело под её рукой дрогнуло и… обвисло. Напряжение, сковывавшее его, будто лопнуло, уступив место истощающей, всепоглощающей усталости. Его плечи опустились, спина сгорбилась. Он позволил её ладони остаться там, на своей спине, как якорю, удерживающему его в этом новом, странном спокойствии.

Они не говорили ни слова. Слова были бы ложью. Они были бы слишком грубы, слишком примитивны для того, что происходило между ними в этой тишине.

Это не было примирением. Не было прощением. Это было нечто большее и куда более страшное.

Это было признание.

Признание того, что эта связь — ядовитая, болезненная, невыносимая — была сильнее их. Сильнее его ярости. Сильнее её страха. Сильнее их ненависти и презрения.

Они не могли бороться с этим. Не могли отрицать это. Они могли только существовать в этом, как в новой, неумолимой реальности.

Запах хризантем, смешанный с дымом и их телами, висел в воздухе, как дурманящее заклинание, связывающее их вместе. Он вдыхал его, и его легкие, привыкшие к горечи и металлу, наполнялись ею, её сутью. Она чувствовала его тепло под своей ладонью, его жизнь, бьющуюся в такт её собственной, и понимала, что отныне они будут дышать в унисон, даже ненавидя друг друга.

Это не было концом. Это было только началом. Началом долгой, мучительной войны и ещё более мучительного перемирия между двумя людьми, которые были созданы друг для друга самой природой их проклятий и дарований. И оба знали это. Без слов. В молчании, нарушаемом лишь их дыханием и хрустом осколков под ногами, лежала эта пугающая, неизбежная истина.

Их тянет друг к другу. И они оба, наконец, перестали этому сопротивляться.

Дни, последовавшие за взрывным примирением в её комнате, текли странным, непривычным руслом. Между Вайолет и Лео установилось хрупкое, молчаливое перемирие. Оно не было дружбой или нежностью. Это было скорее признание факта: они — часть уравновешивающей друг друга системы. Буря и тишина. Игнорировать эту связь стало невозможно и невыносимо для них обоих.

Они учились взаимодействовать. Сначала неловко, почти на ощупь. Лео стал появляться у её дверей перед утренними лекциями, не говоря ни слова, просто бросая короткий кивок, приглашая идти вместе. Они шли по коридорам Академии бок о бок, и, хотя между ними оставалось расстояние в ладонь, их уже не воспринимали как два чуждых друг другу объекта. Шёпот за спиной не утих, но сменил тональность — с насмешливого на настороженно-любопытный. Теперь это было: «Смотри, Грифон и его тень», или «Говорят, он сам потребовал, чтобы она была рядом».

В столовой он стал занимать свой привычный стол у окна, и через день его слуга, не глядя ни на кого, принес второй стул. Лео никогда не приглашал её словесно. Он просто садился и смотрел в окно, ожидая. Вайолет, после минутного колебания, подходила и садилась напротив. Они почти не разговаривали. Он — погруженный в свои мысли, она — в свои. Но сам факт их совместного присутствия был красноречивее любых слов. Она ела свой скромный обед, он — свои изысканные блюда. Иногда его взгляд, тяжёлый и задумчивый, останавливался на её руках, на почти сошедших синяках, и его пальцы непроизвольно сжимались вокруг кубка. Он ничего не говорил. Но в эти моменты воздух вокруг них сгущался, наполняясь невысказанным извинением и её безмолвным принятием.

Их встречались и между занятиями. Случайно — у фонтана, где он сидел, глядя на воду, а она проходила мимо с книгами, задерживаясь на мгновение. Или не совсем случайно — он мог появиться в конце коридора, где она обычно ждала, когда освободится класс для занятий, и, пройдя мимо, бросить: «Идёшь?» Это был их ритуал. Их способ проверить почву под ногами этого шаткого мира.

Именно в эти дни относительного спокойствия Вайолет смогла, наконец, вернуться к своему величайшему сокровищу — книге, найденной в Запретных архивах. Теперь она читала её не украдкой, а в своей комнате, зная, что её вряд ли потревожат. Лео, казалось, инстинктивно чувствовал, когда она погружена в изучение, и в эти часы оставлял её в покое.

Страницы фолианта открывали ей мир, о котором она лишь смутно догадывалась. Речь шла не просто о «слабой» крови или «тихом» даре. Искусство, которым владели её предки, называлось «Сангвиэмпатия» — глубинное чувствование и гармонизация потоков жизненной силы через кровь. Это была не магия подавления или приказа, как у других домов, а магия резонанса. Умение услышать «музыку» крови другого существа и настроить её на нужный лад — исцелить душевную рану, усмирить ярость, усилить радость или даже, как намекали самые сложные пассажи, перенаправить чужой магический потенциал.