Чтение онлайн

Они избегали друг друга с обоюдным, почти животным упорством. Лео будто испарился. Он не появлялся в столовой, не прогуливался по галереям, не посещал общие лекции. Слухи гласили, что он запирался в своих покоях или уходил на дальние тренировочные поля, вымещая непонятную ярость на манекенах и заговоренных щитах. Его отец, лорд Маркус, удовлетворившись одним показательным выступлением, покинул Академию, оставив их наедине со своим стыдом и смятением.

Вайолет же старалась раствориться в рутине. Но ее привычная жизнь закончилась. Теперь у нее появились новые, обязательные «уроки». На следующее утро после событий в саду, едва Вайолет успела позавтракать в своем новом, одиноком углу столовой, к ней подошла служанка.

— Вас ждут, — бросил она коротко. — Следуйте за мной.

Он привел ее не в учебный класс и не в административное крыло, а в самую сердцевину резиденции Грифонов — в роскошный, молчаливый коридор, где даже воздух казался гуще и дороже. Остановившись перед дубовой дверью с вырезанным в ней гербом — тем самым грифоном, разрывающим цепи, — слуга постучал раз, четко, и, не дожидаясь ответа, отступил, оставив Вайолет одну.

Из-за двери донесся ровный, без интонации голос:

— Войдите.

Вайолет толкнула тяжелую дверь и переступила порог. Воздух внутри был спертым и пахнет воском, старой бумагой и сухими травами. Комната походила на склеп или музей: стены из темного дуба были сплошь завешаны портретами суровых мужчин и женщин с знакомыми золотистыми глазами. В стеклянных витринах покоились застывшие под стеклом реликвии.

За массивным письменным столом, заваленным свитками, сидела мадам Изольда.

Первое, что поразило Вайолет, — это ее прямота. Она не просто сидела ровно — она казалась высеченной из единого куска серого мрамора. Худая, аскетичная, с позвоночником, прямым, как шпага, она была облачена в платье строгого, темно-серого цвета, без единого намека на украшение, если не считать массивной серебряной броши с тем же гербом у горла. Ее седые волосы были убраны в тугой, идеально гладкий узел, который, казалось, оттягивал кожу на ее лице, делая и без того острые черты еще более резкими. Ее лицо было морщинистым, но не от возраста, а от постоянной, привычной суровости — будто она разучилась улыбаться десятилетия назад.

Но больше всего поражали ее глаза. Холодные, бледно-голубые, как озерный лед в начале зимы. Они не выражали ни любопытства, ни неприязни, ни одобрения. Они оценивали. Когда Вайолет вошла, этот взгляд скользнул по ней с ног до головы — медленно, безжалостно, словно скальпелем, вскрывая каждый изъян ее дешевого платья, каждой неуверенной линии ее осанки.

— Леди Орхидея, — произнесла она. Голос у нее был таким же, как и внешность — сухой, ровный, без единой эмоциональной ноты. Он не звучал, а вибрировал в воздухе, как струна. — Я — мадам Изольда, Хранительница Традиций дома Грифонов. Прошу, присаживайтесь. Время — ресурс, который наш дом не привык растрачивать впустую.

Вайолет молча опустилась на указанный стул перед столом, стараясь держать спину так же прямо, но чувствуя, как на ее фоне она — кривая, неуклюжая и жалкая.

— Вы — пустая ваза, — констатировала мадам Изольда, сложив на столе руки с длинными, бледными пальцами, на которых не было ни одного кольца. — Пустая, но, хочется верить, не бракованная. В вас будут помещены цветы традиций, долга и несгибаемой воли дома Грифонов. Ваша задача — не разбиться под их тяжестью и не позволить им завянуть от вашего небрежения.

Она поднялась с неспешной, величавой грацией, которая, казалось, отрицала ее возраст, и подошла к камину.

— Начнем с основ. С герба.

Она неспешно поднялась и подошла к камину, над которым висело огромное, впечатляющее полотно. На нем был изображен грозный грифон с телом льва и крыльями, и головой орла. Он стоял на задних лапах, разрывая когтями и клювом тяжелые железные цепи.

— Герб дома Грифонов, — изрекла мадам Изольда, и в ее голосе впервые прозвучали ноты чего-то, отдаленно напоминающего гордость. — Щит червленый — это кровь, пролитая нашими предками в бесчисленных битвах за могущество рода. Она напоминает нам, что наше положение куплено дорогой ценой и должно быть защищено с той же яростью. Золотые скрещенные мечи — символ нашей готовности к войне и чистота нашей крови, не запятнанная слабыми союзами. — Она указала тростью на самого грифона. — Царь зверей и царь птиц, соединенные в одном существе. Господство над землей и воздухом. Непобедимость. Беспощадность. И цепи, которые он рвет, — это наши враги. Прошлые, настоящие и будущие.

Она повернулась к Вайолет, и ее взгляд снова стал ледяным.

— Вы должны знать этот герб лучше, чем собственное лицо. Его линии, его цвета, его смысл должны отпечататься у вас под веками, стать частью вашей крови. Ибо отныне, выходя в свет, вы — его живое воплощение. Любой ваш промах, любая слабость будут пятном не на вас, а на нем. Понятно?

Вайолет молча кивнула, чувствуя, как тяжесть этого знания уже давит на плечи.

— Прекрасно. Теперь — цветовая гамма, — мадам Изольда плавно переместилась к витрине, где под стеклом лежали образцы тканей. — Ваша личная палитра умерла. Забудьте о сиренево-лиловых тонах вашего угасшего дома. Они — символ слабости, мечтательности и упадка. Отныне ваши цвета — только вот эти. — Она провела рукой по отрезкам роскошных тканей. — Алый. Как кровь на нашем гербе. Как роза в имени Академии. Символизирует кровную мощь, страсть, превосходство и жизнь. Золотой. Нетленность власти, солнце, которое мы затмеваем, и чистоту крови. Черный. Глубину, непреклонность, тайну и почву, из которой произрастает наша сила. По поводу вашего гардероба: Ваш личный гардероб умер. Он был уместен для скромной студентки из малого дома, но не для невесты наследника Грифонов. Вы еще не жена, но вы уже и не леди Орхидея в прежнем смысле. Вы — обещание. Обещание нашего могущества и вашей лояльности. И это обещание должно быть видно с первого взгляда.

Она провела рукой по отрезкам роскошных тканей.

— Забудьте о сиренево-лиловых, серебряных и прочих блеклых тонах вашего угасшего дома. Они — символ слабости, мечтательности и упадка. С сегодняшнего дня и до конца своих дней вы будете носить только эти цвета. — Ее пальцы легли на три конкретных образца. — Алый. Как кровь на нашем гербе. Как роза в имени Академии. Символизирует кровную мощь, страсть, превосходство и жизнь. Золотой. Нетленность власти, солнце, которое мы затмеваем, и чистоту крови. Черный. Глубину, непреклонность, тайну и почву, из которой произрастает наша сила.

Она выдержала паузу, позволяя словам впитаться.

— Ваш статус необходимо утвердить немедленно. К вечеру в ваши покои доставят первый комплект одежды, соответствующий вашему новому положению. Все ваши прежние платья будут изъяты. Все, без исключения. — Ее взгляд стал еще более пронзительным. — Ваша внешность — это не вопрос личного вкуса. Это инструмент политики, молчаливое заявление о вашей принадлежности к нашему дому. Каждый, кто смотрит на вас, должен мгновенно узнавать наши цвета. Вы более не имеете права на личные предпочтения. Вы должны не просто носить эту одежду. Вы должны принять тот факт, что отныне вы — часть нас. Ваша кожа должна принять эти цвета, как свою собственную. Еще раз: понятно?

— Понятно, — тихо ответила Вайолет, чувствуя, как последняя ниточка, связывающая ее со старым «я», безвозвратно обрывается. Ее собственная идентичность, ее бледно-лиловые и серебряные тона, ее скромный герб с увядающим цветком орхидеи, — всё это стиралось, как неважный карандашный набросок под жирными, властными мазками чужой кисти.

Последующие дни слились для Вайолет в одно сплошное, изматывающее упражнение на выдержку. Понедельник сменился вторником, среда за четвергом, но в кабинете мадам Изольды время, казалось, застыло. Каждое утро, ровно в восемь, Вайолет переступала порог этого дубового склепа, и ее ждали новые испытания.

Мадам Изольда была непоколебима и безжалостна, как метроном. Ее методы не знали ни поощрений, ни наказаний — только бесконечные, монотонные повторения, пока действие не доводилось до автоматизма, пока не переставало принадлежать самой Вайолет, а становилось просто функцией, свойством ее нового тела — тела невесты Грифона.

— Походка, — голос мадам Изольды раздавался сбоку, пока Вайолет мерно вышагивала по длине ковра. — Не семенить, как перепуганная полевая мышь. Не ковылять, как раненый на щите солдат. Вы — леди. Движение должно быть плавным, весомым, неотвратимым. Как движение лебедя по воде. Все видят его грацию, но никто не видит работы лап под водой. Снова.