Чтение онлайн

Между тем пространство для компромисса и сотрудничества между империей и русским народом сокращалось подобно шагреневой коже. Имперская ноша и ответственность русских возрастали, а взамен они не получали ничего. Особенно обострился земельный вопрос, бывший главным интересом основной массы русского народа. Социальное составляло главное содержание «русского вопроса», приведя к взаимоналожению социального и этнического измерений.

Залог дальнейшего существования Российской империи состоял в том, чтобы найти решение ее базового и все более обострявшегося противоречия – противоречия между русским народом и имперским государством. Старый порядок изжил себя, имперская идеология а ля граф Уваров уже не обеспечивала лояльности подданных, прежние основания имперской национальной политики нуждались в кардинальном пересмотре.

В течение долгого времени эта политика жила уверенностью, что раньше или позже инославные и иноверные подданные империи сами сольются с русскими, перейдут в православие. Но это будет естественный, органичный процесс, который не нуждается в форсировании и подталкивании: надо лишь поставить всех подданных в равные условия. По этой причине государство никогда не вело активной миссионерской деятельности: обращение в православие было предоставлено промыслу Божьему, а Бог, как подразумевалось, находился на стороне русских.

Однако это чувство исторического оптимизма выглядело хоть в какой-то мере реалистичным, пока в империи существовало русское демографическое большинство, потенциально способное растворить в своем национальном теле иноэтничные примеси. На исходе XIX в. изменилась не только демографическая ситуация. Стало понятно, что ряд нерусских народов (например, поляки, финны, грузины, армяне, татары), обладавших развитой национальной идентичностью и влиятельными элитами, не испытывал желания добровольно влиться в русское море.

В то же время национализм нерусских народов не представлял сколько-нибудь серьезного вызова стабильности режима и целостности империи. В этом смысле весьма характерна политическая ориентация депутатов, избранных в IV Государственную Думу (1912 г.) от национальных окраин империи – Прибалтики, Украины, Белоруссии и Молдавии. Из 164 думцев от этих регионов свыше 150 человек (то есть более 90 %) были безусловными сторонниками «единой и неделимой» России[133].

Что уж говорить о политиках, подвизавшихся в «материковой» части империи! Вне зависимости от взглядов, государственное единство страны составляло для них sine qua non; различия касались лишь степени, возможности и самой целесообразности политической автономии тех или иных регионов в рамках единого государства[134]. Так что имперской власти не было смысла оказывать давление на национальные окраины с целью их обрусения. Ведь результат мог оказаться прямо противоположным, и администрация благоразумно придерживалась правила не будить лиха, пока оно тихо. Пресловутая «русификация» никогда не носила последовательного и долговременного характера (за исключением украинского случая), более того, она зачастую сдерживалась или манкировалась местными администраторами как контрпродуктивная.

Но и противоположная ассимиляции политика – расширение политических и культурных прав входивших в империю народов с перспективой создания имперской федерации по образцу Австро-Венгрии – выглядела в отечественных условиях еще более невероятной. Даже намек на подобную идею вызывал у имперского правительства и отечественных интеллектуалов кошмарные исторические реминисценции с феодальной раздробленностью накануне монгольского вторжения.

В итоге имперская политика отдавала приоритет сохранению статус-кво перед любыми радикальными изменениями, включая переформатирование империи в пользу русских. Это была естественная, но в долгосрочной перспективе проигрышная линия.

Впрочем, альтернативы выглядели не лучше. Теоретически их было две: трансформация империи в национальное государство (nation– state) и формирование российской политической (гражданской) нации по образцу западноевропейских стран; превращение континентальной империи в колониальную с приданием русским статуса правящего народа.

По мнению ряда исследователей, в Российской империи шел процесс постепенного складывания политической (гражданской) нации. Модернизация политического и экономического строя империи подводила под имперское подданство новые ценностно-культурные, политические и идеологические основания, формируя новый тип общности в пространстве империи.

Хотя вряд ли империя сознательно двигалась в этом направлении. Возникновение элементов гражданской нации было не замыслом имперской администрации, а побочным и спонтанным результатом политики обеспечения традиционных имперских приоритетов: стабильности, целостности, статуса великой державы. Модернизация, включая политическую, была средством достижения этих целей в новых исторических условиях, а также ответом на вызовы эпохи. В этом смысле элементы гражданского общества и политической нации в России вырастали подобно траве, а не намеренно конструировались.

Можно ли сказать, рассуждая в жанре альтернативной истории, что если бы не «изверги-большевики», то модернизация империи, ее переход на либеральные рельсы привели к формированию гражданской нации «россиян»? Уверен, в любом случае это движение натолкнулось бы на непреодолимое препятствие. Какое?

Прежде всего, надо указать, что популярная дихотомия «гражданских» и «этнических» наций ошибочна с оценочной и аналитической точек зрения, представляя собой культурно-идеологический миф[135]. Как свидетельствует мировая история, не существует гражданских наций без этнических ядер, гражданского национализма – без этнической основы; гражданские нации современной Европы создавались посредством жесточайшей ассимиляции.

Надо отдать должное российским либералам начала XX в., которые прекрасно ощущали связь между этническим и гражданским измерением и вовсе не собирались растворить русскость в политическом сообществе «россиян». Ровно наоборот: они видели это сообщество окрашенным в русские цвета и при ведущей роли русского народа. Для подавляющего большинства отечественного образованного слоя Российская империя была русским национальным государством, надо было лишь преобразовать эту империю на либеральный и демократический лад. Один из мэтров русского либерализма, Петр Струве, активно проповедовал идею «Великой России», которую он понимал именно как «национальное русское государство».

Даже Польшу и Финляндию либералы не собирались выпускать из объятий будущей российской демократии – территориальное единство оставалось для них священным принципом. Это наглядно продемонстрировал недолгий век Временного правительства. Распространив гражданские права на всех бывших подданных упраздненной империи – чего до России не делала ни одна империя, провозгласив бывшую империю демократической республикой, Временное правительство в то же время придерживалось линии на «единую и нераздельную Россию». Хотя предполагалось предоставить самостоятельность Финляндии, но в составе «государства Российского»; речь также шла о введении областной автономии[136].

Для оформления имперской России в качестве национального государства требовались не только юридическое равноправие и демократические институты, но и культурная гомогенизация на манер французской, осуществлявшейся весьма жесткими методами. Между тем масштабная русификация была неосуществима в любом социополитическом контексте – не важно, традиционном имперском или демократическом – ввиду снижающегося удельного веса русских в общей численности населения империи и неизбежного сопротивления ассимиляции со стороны ряда этнических групп, в особенности имевших государственные притязания. Напомню, что царизму так и не удалось ассимилировать даже очень близких русским украинцев.