Чтение онлайн

Не только для русских из низших слоев общества социальные отношения приобрели очевидный оттенок национального угнетения. Даже члены правящего сословия переживали глубокое унижение в связи с немецким засильем (достаточно вспомнить знаменитое прошение покорителя Кавказа генерала Ермолова: «Государь, произведите меня в немцы!»). Роль немцев в российском обществе была настолько значительна, что в отечественном литературоцентричном дискурсе русские национальные свойства определялись как антитеза немецким: душевность и человечность, спонтанность и непринужденность, безалаберность и коллективизм русских противопоставлялись порядку и бездушию, рационализму и прагматизму немцев. 

Со временем госаппарат и армейское офицерство становились все более демократическим по способу своего комплектования, а значит, более русским по составу. В 1912 г. дворянами было только 36,3 % офицеров, а 25,7 % - выходцами из крестьян. В годы I мировой войны доля офицеров из разночинной и крестьянской среды еще более выросла. Тем не менее представительство нерусских на ключевых административных позициях оставалось непропорционально высоким. Впрочем, главным было не это, а драматический культурный разрыв между простонародьем и образованными классами, пусть даже в значительной мере укомплектованными выходцами из народа. Бесспорно, русская масса воспринимала образованные классы как враждебных «чужаков», что со всей кровавой очевидностью проявилось в революции 1917 г.

В течение нескольких месяцев после Февральской революции в России были сожжены и разграблены все без исключения помещичьи усадьбы – вне зависимости от социального происхождения владельцев, степени их либерализма и прогрессивности методов ведения хозяйств. А ведь к тому времени только 15 % помещиков были дворянами, остальные – разночинцы, купцы и богатые крестьяне. В феврале же на штыки были подняты сотни офицеров. С особенной жестокостью расправлялись с «изменниками» - офицерами с немецкими фамилиями. Однако это был не более чем отягчающий фактор, принципиальная линия раскола проходила между одетой в солдатские шинели крестьянской массой и образованными людьми с золотыми погонами, опять же вне зависимости от их социального происхождения или этничности[141]. На образованных русских, даже выходцев из социальных низов, распространялась презумпция народного недоверия и ненависти. Историки русской революции неоднократно отмечали, что выделение «буржуев» происходило не по классовым и материальным, а по культурным признакам, относились же к ним не как к отличающейся части одного народа, а как к внутренним врагам, не имеющим с этим народом ничего общего. Власть, элиты in toto были не просто социальными антагонистами, а именно враждебным народом, который надо было полностью уничтожить, дабы построить мир и счастье для простых русских.

Генеалогия этой ненависти уходит в два русских раскола: раскол русского общества в XVII в. на старообрядцев и никониан, и раскол страны на прозападную элиту и народ в петровскую эпоху. Со времени петровских реформ этническое отчуждение от управляемого большинства составляло сознательную стратегию российского правящего сословия. Имперская элита идентифицировала себя с иностранцами и стремилась выглядеть, как иностранцы, что стимулировалось большой долей нерусских в ее рядах. 

Это явление – намеренное отчуждение от русскости - хорошо объясняется теорией социальной идентификации. Чтобы эксплуатировать русский народ, элите надо было порвать с ним культурно и экзистенциально; имперская власть в России должна была приобрести нерусский и даже антирусский облик. В этом случае элита могла смотреть на русских не просто свысока, но именно как на другой народ, причем стоящий значительно ниже по уровню развития и нуждающийся в руководстве и цивилизаторской воздействии. Вестернизм был способом выделиться из русской «варварской» массы и легитимацией колонизаторского отношения к ней. К слову, на колонизаторство «русских европейцев» в отношении собственного народа первыми обратили внимание славянофилы – дворяне и основоположники русского националистического дискурса.

Что же удивительного, если народ отвечал колонизаторам взаимностью, то есть держал их за врагов и оккупантов? Именно так русская низовая масса воспринимала имперское государство: «Крестьяне старались избегать любых встреч с представителями государственной власти, как огня боялись попасть в суд, хотя бы в качестве свидетелей, государственным учреждениям не доверяли, в их легитимности сомневались, а при появлении представителя власти в деревне прятались по избам»[142].

Социокультурный раскол приобрел характер (квази)этнического отчуждения и вражды, а поскольку он еще и во многом (хотя не полностью) совпадал с социальным делением русского общества, то элита и народ фактически превратились в этноклассы.

В самом деле, что объединяло власть и народ, простолюдинов и образованные классы? Вероисповедное единство? Но оно носило во многом формальный характер: декоративное христианство вестернизированной элиты и народное православие (фактически двоеверие) крестьянства, чем дальше, тем больше выглядели разными религиями. Фигура самодержца? Хотя он выступал своеобразным медиатором между элитами и народом, предъявляемые ему с этих социальных полюсов требования с нарастающей силой расходились.

У знати и народа оказались даже разные отечества. Для образованных слоев Россия идентифицировалась со всем сложным и гетерогенным имперским пространством. Для массы русского народа на первом месте находилась локальное пространство - «малая родина» (место рождения и жизни). Образ России как географического целого и его идентификация с Родиной (с большой буквы!) стал формироваться лишь к концу XIX в. По иронии судьбы, этот процесс был значительно интенсифицирован I мировой войной, но окончательное его завершение произошло лишь в советскую эпоху[143].

Противостояли друг другу и групповые идентичности: элита воплощала имперскую идентичность, а крестьянство – русскую этническую. «Для дворянства Россия определялась прежде всего империей, элитными школами, гвардейскими полками и царским двором»[144]. У русского крестьянства существовал идеальный образ России, воплощавшийся в понятии «Святой Руси» - земле, где живут русские. Эта концепция составляла религиозно-мифологическое ядро русской этнической оппозиции империи.

Имелся у русских простолюдинов и образ желательного им государства, который сформировался через противопоставление актуальному имперскому государству - жестокому организатору социального порядка сверху вниз, подчинявшего интересы и жизнь русского народа фискальным и военным нуждам империи. Народное же представление о государстве носило стихийно-демократический характер. «Русская земля» мыслилась федерацией самоуправляющихся крестьянских миров с формирующимися снизу верх (то есть путем делегирования власти) нестеснительными централистскими инстанциями. Царь – да, но мужицкий. Не правда ли, эта модель не так уж далека от западной идеи «суверенной нации»? Неслучайно С.Зеньковский назвал подобные взгляды «концепцией христианской демократической нации». 

Конечно, не всегда и не во всем имперская и русская этническая идентичность противостояли. Местом их удачного синтеза стала великолепная имперская армия: в подлинном смысле народная, то есть великорусская, она в то же время приобщала своих членов к имперским ценностям, расширяла их горизонт. Но этого было слишком мало для того, чтобы перебросить прочный мост между империей и русским народом. 

Не надо думать, что конфликт между империей и ведущим народом исторически уникален. Даже в Британской империи, считающейся моделью гармоничного и плодотворного сосуществования имперской и этнической идентичностей, одно время существовала ярко выраженная коллизия подобного рода. В XVIII в. ответом на строительство Британской империи стал «взрыв английского национализма, противопоставившего себя имперскому и даже британскому национализму»[145]. Далеко не все подданные их Величества соглашались безропотно пожертвовать традиционными английскими свободами, ценностями и мифологией избранной протестантской нации «в угоду ценностям азиатских и римско-католических подданных»[146]. Потребовались десятилетия тяжелых испытаний и целенаправленной работы, чтобы в Великобритании возник «гораздо более сознательно и официально сконструированный патриотизм, делавший упор на монархии, важности империи, ценности военных и морских достижений и желательности сильного стабильного управления»[147].

Однако успех британского имперского патриотизма был в решающей степени обеспечен английской этнической идентичностью и английским национализмом. Институциональное ядро империи составляла Британия как национальное государство, а ценностно-культурное и этническое ядро – англичане (британцы).

Национальное государство и национальная идентичность в качестве ядра колониальной империи, английский национализм в его расширенной британской версии – вот два из трех главных условий успешного конструирования многослойной британской идентичности и имперского патриотизма. Третье условие – прямая материальная выгода для англичан от существования империи. Никакие новые ревизионистские трактовки природы Британской империи не смогли опровергнуть этого фундаментального факта.

В Российской империи не существовало ни одной из этих предпосылок. Российская империя была континентальной, а не морской и выделение в ней институционального ядра-метрополии было попросту невозможно. Для подавляющего большинства простых русских расширение империи, чем дальше, тем заметнее оборачивалось новым бременем и тяготами, а не выгодами. Наконец, не только русский национализм, но даже артикулирование русской этничности потенциально подрывали устои континентальной полиэтничной политии. В отличие от Британской, в Российской империи этническая идентичность номинального имперского народа – русских – не только не совпадала с имперской, но и находилась в постоянном остром конфликте с нею. «Основная масса русского народа при всем почитании монарха была далека от согласия и примирения с системой, базирующейся на крепостном праве, подушной подати и рекрутчине»[148]. Русский народный утопический идеал был абсолютно противоположен империи. Взыскивавший грядущего «царства любви и истины» радикальный народный утопизм вел к радикальному же разрушению существовавшего порядка.

Здесь стоит специально указать на два пункта, принципиально важных для понимания социальной динамики в имперской России. Первый: у массового русского антигосударственного протеста имелось мощное религиозно-мифологическое ядро, составлявшее ключевой элемент досоветской русской идентичности. И потенциальный успех любой политической силы в имперской России в решающей степени зависел от способности расщепить это ядро, высвободив таившиеся в нем энергии. Второй: в более широком плане можно предположить, что корни любых форм и проявлений русских антигосударственных выступлений, в конечном счете, восходят к русской этничности, хотя на внешнем, феноменологическом уровне эти связи не всегда прослеживаются.