Чтение онлайн

Не будучи затронутой непосредственным западным влиянием, масса русского населения получила в лице вестернизированной автохтонной элиты свой собственный, «внутренний» Запад. Если российская элита осмысливала ситуацию как драматический вызов со стороны Запада-как-Другого, то для основной массы населения главный вызов исходил от внутреннего Другого – вестернизированного правящего сословия, воплощавшего социальное угнетение, культурное и даже экзистенциальное отчуждение, и во многом чуждого русским этнически.

Запад как центральная проблема советского общества

Проблема внутреннего Другого – этнического, культурного и социополитического раскола русского общества – была решена большевиками в топорной (в прямом и переносном смысле слова), но весьма эффективной манере. Важнейшим следствием гомогенизации отечественного общества стало превращение Запада из преимущественно элитарной проблемы в нерв отечественного массового сознания. Расхожие обвинения советского коммунизма в строительстве «железного занавеса», намеренном разрыве с Западом и культивации враждебности по отношению к нему - односторонни. В другом смысле большевики были, согласно парадоксалистскому определению Анатолия Уткина, «антизападными западниками», партией «ультразападного приобщения» и «реализации западных идей на незападной почве»[319].

Тематизация советского массового сознания Западом была не только побочным и неизбежным результатом форсированной модернизации. Общество, формировавшееся на принципиально новых в человеческой истории основаниях, настоятельно нуждалось в антимодели, формирование новой цивилизационной идентичности должно было отталкиваться от негативного образца. Поэтому, оставаясь конституирующим Другим России, в советскую эпоху Запад стал ее тотальным Другим. Он составил неотъемлемую и важную часть ментальной карты советского человека, вошел, без преувеличения, в каждую советскую семью.

Историческая логика вестернизации советского общества была следующей. Сначала посредством государственной идеологической и культурной стратегии проблема Запада доводилась до ума каждого человека, Запад в некотором смысле составлял ядро советского идеологического дискурса. Достаточно вспомнить широкий спектр его образов и измерений в советскую эпоху: от Запада как кардинальной угрозы «первому в мире государству рабочих и крестьян» до Запада - источника передовой техники, главного конкурента в борьбе за мировое индустриальное и технологическое превосходство, цивилизационное лидерство. При этом баланс позитивных и негативных модусов Запада носил динамичный характер, хотя чаша весов чаще склонялась (особенно в первую половину исторического времени, отпущенного советскому строю) в сторону преобладания официальных негативных оценок.

За фазой идеологической индоктринации массового русского сознания Западом, формирования Запада как политической проблемы советского общества, приблизительно с 1960-х гг. последовала фаза его интернализации - включение в более глубокие пласты психики, превращение Запада в советскую повседневность. Это было неизбежным следствием социокультурной трансформации советского общества в ходе модернизации - постепенного, но кардинального изменения ценностных ориентаций и культурных моделей населения. От мобилизации оно переходило к нормализации, где «норма» олицетворялась Западом. Его превращение в потребительский образец и модель повседневности советского общества было стимулировано сформулированной при Никите Хрущеве новой советской стратегией – догнать и перегнать Запад не только в области военной мощи и индустриального развития, но и на почве массового потребления.

С точки зрения психологии такой переход был неизбежен - ни одно общество не может длительное время находиться в состоянии напряжения. Однако перенос соревнования СССР и Запада с эмпирей идеологического и морального превосходства, социальной справедливости и высокой культуры на «низменную» почву объемов и качества потребления был заведомо проигрышен для северной, огромной и материально небогатой страны. Идеи идеологического превосходства марксизма, социального первородства «первого в мире государства рабочих и крестьян», морального достоинства советского человека обладали в этой перспективе уменьшающейся компенсаторной способностью.

В то же время силовые линии отечественного дискурса о Западе остались неизменными и в советскую эпоху. Отношение к нему по-прежнему носило амбивалентный характер: страх, боязнь и подозрение сочетались с уважением (статус Запада-как-конкурента подразумевал уважение, а не только страх), признанием превосходства, скрытым и явным восхищением. Хотя в отдельные исторические периоды и моменты негативный модус Запада-как-Другого превалировал в советском восприятии, эта односторонность не была константой советской эпохи.

Более того, государственная стратегия негативизации Запада при одновременном признании его первенства в части организации повседневности (ведь догонять и перегонять можно лишь находящегося впереди) чем дальше, тем очевиднее приводила к противоположным результатам. Включался механизм психологической инверсии и в массовом сознании, или, точнее, в подсознании советского человека знак Запада менялся с отрицательного на положительный. В изолированном и все более потребительски, посюсторонне ориентированном советском обществе Запад оказался завораживающей утопией, воплощением подавлявшихся гедонистических устремлений, что так точно схвачено фразой одного из наиболее популярных литературных персонажей советского времени О.Бендера: «Заграница – это миф о загробной жизни».

Неизменным оставался и дуализм Запада. В официальной пропаганде «ложному» Западу «крупной монополистической буржуазии и реакционной военщины» противопоставлялся «подлинный» Запад: сначала «революционного пролетариата и коммунистических партий», затем – «прогрессивной общественности».

Зато сменилась страна, выступавшая в отечественном дискурсе о Западе его наиболее ярким воплощением и символом. С петровских реформ и вплоть до 1940-х гг. в этой роли для русских пребывала преимущественно Германия. Характерно, что в это же самое время немецкая культура жила дискуссией о принадлежности Германии миру Западной Европы - дискуссией, сродни отечественной дискуссии о европейской идентичности России. И германское историософское резюме вряд ли случайно предвосхитило русское: Германия была «другой» Европой – «подлинной» Европой «Севера», а не «ложной» Европой «разложившейся романской цивилизации». Отказ от идеи особой миссии Германии в Европе и мифа германского превосходства произошел только после и вследствие II мировой войны.

В послевоенный период Германию как метафору Запада для советского общества закономерно сменили Соединенные Штаты, в тени которых оказалась Европа. США в подлинном смысле слова были лидером западного мира, самой богатой, индустриально и технологически развитой страной мира, обладавшей колоссальной военной мощью и мессианской идеей. Последнее было очень важно для Советского Союза, в идеологии и политике которого традиционный мессианский аспект русской культуры достиг своего пика. Конкуренция СССР и США была, в том числе, столкновением провиденциальных миссий. Этот метафизический план не вполне рационализировался, но подспудно хорошо ощущался.

Именно в советскую эпоху, как никогда прежде и позже в истории, мессианские притязания России были столь основательно подкреплены, близки к своей реализации и даже признаны Западом. Успех социалистической модернизации, тяжелая, но заслуженная победа в самой кровопролитной в истории войне, завораживающее строительство нового типа человеческого общества, триумфальный марш советской науки, техники и культуры, - ответ Советского Союза на вызов Запада казался столь успешным, всеобъемлющим и блестящим, что на какое-то время Запад отказался от собственных универсалистских претензий, презумпции мирового превосходства, признал равенство советской цивилизации, а порою даже был готов признать ее первенство. «Мы живем в переходный период, двигаясь в направлении социалистического способа производства», - утверждал в конце 1970-х гг. один из ведущих западных социологов Валлерстайн[320].