Чтение онлайн

Кардинальное отличие переживаемой нами культурно-идеологической ситуации от предшествующих исторических эпох составляет блистательное отсутствие традиционно влиятельного мессианского пафоса. Русский мессианизм, составлявший красную нить отечественной истории, потерял свое актуальное значение. В современном массовом сознании он ассоциируется не с настоящим, а исключительно с прошлым, но ни в одной из своих исторических модификаций (православной, советской и т.д.) не обладает мобилизационным свойством[345]. И это – один из наиболее глубоких и фундаментальных сдвигов российской культуры и отечественного сознания.

Что означает для русского восприятия внешнего мира развал мощного компенсаторного механизма в виде мессианизма? Каковы последствия этой историко-культурной революции?

Формируется несравненно больший реализм оценок. Мировое лидерство Запада предстало во всей очевидности, которую невозможно закамуфлировать идеологическими ухищрениями, иллюзиями культурной самобытности и морального превосходства. В январе 2007 г. лишь 12 % русских назвали свою страну сверхдержавой, в то время как Францию – 13 %, Великобританию – 21 %, Китай – 23 %, Евросоюз – 24 %, Германию – 25 %, Японию – 27 %, США – 61 %[346]. Что и говорить, трезвая самооценка! Хотя «потеря величия страны» составляет воспаленный нерв русского массового сознания, ностальгия по сверхдержавности, чувство обиды на Запад не порождают имперского реваншизма.

Русские надеются, что в перспективе 15-20 лет Россия сможет снова стать великой державной: такую надежду лелеют 46 % респондентов при 31 % не верящих. Но при этом «народная» геополитика произвела кардинальную и весьма характерную ревизию понятия «великая держава». На первом месте для русских теперь находятся не такие традиционные атрибуты величия, как военная мощь и территориальный контроль, а развитая экономика, высокий уровень благосостояния граждан, передовая наука и высокие технологии. Можно сказать, что русское общество предпочитает ориентироваться на западный, а не автохтонный образец великой страны. Причем среди людей младше 40 лет, то есть тех, кто определяет будущее, превалирует акцент на «новых» атрибутах державности, в то время как среди старших возрастов – на традиционных[347].

Но даже те, кто хотят видеть Россию великой страной – не важно, старого или нового типа, - не готовы хоть чем-нибудь жертвовать ради почетного статуса. Они предпочли бы, чтобы Россия снова стала великой страной без напряжения с их стороны. Как-нибудь так, не больно…

Мобилизационная готовность не только сверхидеи державности, но и вообще любой «большой идеи» стремится к нулю. Наше общество добровольно и сознательно обменяло презумпцию идеологического превосходства марксизма и социального первородства «первого в мире государства рабочих и крестьян» на признание Запада нормой и образцом современности. Оно не лелеет более надежду преподать Западу урок духовного обновления или придать универсальный статус национальному опыту.

На фоне уходящего с активного горизонта в область национальной исторической памяти русского мессианизма более рельефно проступает актуальное значение формирующего глобальную политику американского мессианизма. Русский мессианизм уже умер, в то время как американский находится на подъеме. Америка - последняя мессианская нация христианского мира, ее граждане рассматривают распространение демократии в мире, защиту прав человека, борьбу с бедностью и болезнями как свое кровное дело и как глобальную миссию США[348].

У русских необратимое разрушение традиционного механизма психологической самозащиты – мессианского комплекса - породило спектр разнообразных и нередко саморазрушительных интеллектуальных и психоэмоциональных реакций - от фрустрации до параноидальной конспирологии. Но это удел меньшинства, в то время как подавляющему большинству русских характерно как раз отсутствие сильных, гиперболизированных эмоциональных реакций в отношении Запада. Страх сменился опасением, зависть и восхищение – интересом и критическим восприятием, ненависть и презрение - иронией. Оборотной стороной лучшего знания Запада стало лучшее знание русскими самих себя. На смену интенсивному, но исторически кратковременному культурному шоку пришло критическое и трезвое сравнение Запада и России, западных и национальных черт, результировавшееся в убеждении, что русские не только ничем не уступают жителям Запада, но зачастую превосходят их, в том числе по профессиональным и деловым качествам. И это знание, а также потребность в психологической самозащите вызвали иронию в адрес Запада, в чем можно усмотреть проявление комплекса превосходства, но не традиционное русское мессианство.

Но какая показательная эволюция: от гордой убежденности великороссов в собственном великом призвании, духовном и моральном превосходстве над миром Запада до иронии – злобной или беззлобной, но всегда бессильной – в адрес этого мира! Хотя исторические константы, силовые линии русского восприятия внешнего мира в полной мере сохранились (за исключением атрофировавшегося мессианизма), изменились модусы этого восприятия: оно потеряло свою психоэмоциональную и интеллектуальную накаленность и насыщенность.

Русский взгляд на мир изменился – окончательно и бесповоротно. Изменился и взгляд Запада на Россию: в его перспективе Россия не столько приближается к Западу, сколько удаляется от него. Звучит парадоксально, но это так. «Медовый месяц» между Западом и Россией завершился к концу 1990-х гг. «Конфликт в Косово в 1999 г. показал, что Россия внешнеполитически рассматривается как недо-Европа, или пара-Европа, причем этот взгляд доминирует, явно или неявно, с обеих сторон – и России, и Европы. В известном смысле СССР был в гораздо большей степени европейской страной (чем современная Россия. – В.С.)»[349].

Советская военная и индустриальная мощь вызывала не только страх, но и уважение; советские наука и техника были одними из лучших в мире; коммунистические социальные и политические практики, советский опыт привлекали неизменный интерес. Эти атрибуты ценимой Западом силы отсутствуют у современной России, которая по своим основным качествам противоположна как Советскому Союзу, так и Западу. Роскошь немногих при нищете подавляющего большинства, экономика полуколониального типа и колониальная война на Кавказе, одичание нравов и варваризация социальной жизни, культурная и антропологическая деградация, свертывание политической демократии и дубинка энергетического шантажа, – таков преобладающий в западных СМИ образ современной России. Разве это не хрестоматийный потрет отсталого Востока - антитезы прогрессивного Запада? Те особенности, которые не вписываются в этот классический образ – агрессивность и успешный экспансионизм отечественных предпринимателей, высокие профессиональные качества русских специалистов, остаточный высокий уровень образования и культуры, инерция советской ядерной мощи – придают ориентализирующейся России пугающие черты.

Трудно отрицать, что поведение России в немалой степени провоцирует настороженность Запада. Однако если русские относятся к Западу значительно лучше, чем в советское время, то почему он не изменил своего отношения к ним? Вероятно, западное общество испытывает глубокую спонтанно-подсознательную потребность в негативизации своего альтер эго, своего конституирующего Другого - России. В этом смысле она обречена восприниматься Западом свысока, с позиции презумпции собственного превосходства над «восточными варварами».

Итог прожитой нами постсоветской истории следующий. В западном геополитическом коде Россия вновь возвращается на свое традиционное место – страны на Востоке и части Востока, несущей потенциальную угрозу Западу. Это такое же константное восприятие Запада Россией, как и константы русского восприятия Запада. И «выломаться» из этих констант, изменить западный взгляд на Россию удалось только Советскому Союзу.

О практической значимости научного анализа