Чтение онлайн

Сверхзадачей главы может показаться последовательное проведение мысли, что история отношений России и Запада суть история глубокого трагического недоразумения. Русские были склонны считать себя и свою страну частью Запада, а им в этом отказывалось - по причине взаимного непонимания и потому, что русские не прилагали достаточно усилий (или же им мешали обстоятельства), дабы встать на рельсы западного развития.

Хорошо понятно настойчивое русское стремление рассматривать отечественное общество в европейской перспективе - как родственное Западу (другая Европа) и стремящееся по-своему, на русский лад реализовать западные модели. Этот взгляд, за которым стоит длительная и мощная культурная традиция и вердикт массового мнения, питается расовым и религиозным родством русских и Запада (европеоиды и христиане), интенсивным и масштабным влиянием (значительно более интенсивным и масштабным, чем любые другие внешние влияния) Запада на русскую историю и все сферы отечественной жизни.

Однако вопросы цивилизационной идентичности не решаются экспертными оценками, академическими резюме и политическими декларациями. Желание русских видеть в России другую Европу слишком слабое основание для того, чтобы Запад счел Россию таковой. И дело не в пресловутом «ценностном разрыве» и незападном характере современных отечественных социополитических и экономических практик. Даже если они изменятся в западном направлении, Россия все равно останется для Запада тревожным и пугающим Другим. Причина чего не в «генетическом» антизападничестве русских или происках западных русофобов, а в инстинктивном мощном человеческом устремлении выделить и отграничить собственное сообщество. Для осознания себя, собственной целостности и цивилизационной идентичности Европа, нуждается в Другом, желательно имеющим негативный модус. Признание европейской вины за колониализм, значительный рост численности выходцев бывших колоний в Европе при явном демографическом упадке европейских народов, рост напряженности в «мультикультурных» западных сообществах требуют психологической компенсации. Потаенные страхи и ужасы европейцев проецируются на Россию, с помощью которой они освобождаются от своих коллективных исторических травм и современных неврозов.

Исторически Запад не считал Россию часть самое себя и приложил колоссальные усилия для ее культурного, ментального и политического отграничения. На Востоке Россию тоже никогда не считали своей, видели в ней эмиссара Запада – образ, который русские усиленно культивировали, усугубляя свое обособление от Востока. Решающую роль в кристаллизации России как самостоятельной цивилизационной сущности сыграло ее отталкивание Западом и ее отталкивание Востока.

Тем не менее Россия в любом случае гораздо ближе к Западу, чем к Востоку. Даже по самым строгим и нелицеприятным меркам с Европой мы родственники, в то время как с Востоком лишь соседи. Вот русские и живут в состоянии фундаментального противоречия: считая себя Европой, они наталкиваются на нарастающее нежелание Запада признать это, самоочевидное для нас, обстоятельство.

Старые ментальные барьеры и новые предрассудки не могут пасть и разрушиться лишь потому, что изменится Россия - Другой Запада. В гораздо большей степени их искоренение требуют работы по изменению Мы европейцев, открытию ими своего сознания, формированию готовности сделать чужого своим. Но готов ли к этому Запад? Нужна ли ему Россия как часть себя?

Ирония истории в том, что, вне зависимости от того, когда и как Запад ответит на эти вопросы (если ответит на них вообще), они, чем дальше, тем заметнее теряют важность для России. Хотя в культурном смысле, как образец потребительских моделей и жизненных стилей Запад, безусловно, останется для России вне конкуренции, мы переживаем тот переломный исторический момент, когда в перспективе нескольких десятилетий главный экономический, военный, территориальный и демографический (что качественно ново для русской истории) вызов России будет исходить с Востока. Не вдаваясь в развернутое обоснование этого утверждения[350], отмечу, что Восток уже был нашим конституирующим Другим. Вероятно, нам предстоит очередной разворот вектора отечественной истории, что будет иметь поистине тектонические последствия для России, но не только для нее. Если у истории есть провиденциальный смысл, то в этом случае он становится видимым: солнце рождается на Востоке, на Западе оно умирает.

Раздел III. На развалинах III Рима

Кровь восстала против золота.

Сергей Яшин

Глава 8. Восстание этничности и судьба Запада

(Новый тип конфликтности в современном мире)

Волнения в населенных иммигрантами пригородах Парижа и ряда других французских городов осенью 2005 г. вызвали политический и культурный шок, интеллектуальную растерянность повсеместно в Европе. Но это было лишь начало. Так называемый карикатурный скандал зимы-весны 2006 г. заставил говорить уже о панъевропейско-арабском (или христианско-исламском) противостоянии, вдохнул новую жизнь в концепцию «конфликта цивилизаций».

Как бы ни относиться к этой теории, нельзя не признать стремительное распространение нового типа конфликтности по всему западному миру. Масштабы межэтнического и межрасового насилия значительно больше, чем можно представить, и, по мнению многих европейцев, они намеренно утаиваются западными правительствами и средствами массовой информации. Боязнь посмотреть правде в глаза отражает растерянность и страх, охватившие Европу. 

Растет напряжение и в «иммиграционных» странах Запада, имеющих, в отличие от «национальных государств» Старого света, исторически длительный, масштабный, интенсивный и разносторонний опыт взаимодействия и сосуществования этнических и расовых групп. Массовые столкновения австралийцев европейского происхождения и арабских иммигрантов произошли в декабре 2005 г. в Австралии. Причем в роли атакующей стороны там оказались не иммигранты, а старожильческое население.

В «образцовом», модельном иммиграционном государстве США застарелая расовая напряженность между черными и белыми дополняется новыми линиями размежевания и конфликта: между американцами европейского и латиноамериканского происхождения, между черными и латиноамериканцами, с одной стороны, и азиатами – с другой. 

«Латинские студенческие организации американских университетов выступают за возвращение юго-западных американских штатов Мексике. Столицей новой американской провинции называют Лос-Анджелес. Президент Лиги объединенных граждан латиноамериканского происхождения… высказывает мнение, что рано или поздно “Калифорния станет мексиканским штатом”»[351]. Эти амбиции не выглядят преувеличенными в свете кардинального изменения демографического баланса в южных штатах США (в крупнейших и важных в экономическом отношении Калифорнии и Техасе англосаксы уже составляют меньшинство) и превращения испанского языка в официальный язык ряда американских территорий.

Наступление политизированной этничности вызывает целый спектр разнообразных и далеко не благожелательных реакций со стороны белых американцев. «Вторжение (ежегодно) более чем миллиона мексиканцев является угрозой безопасности американского общества… Это угроза нашей культурной целостности, нашей национальной идентичности и потенциально нашему будущему как страны»[352]. Цитата тем более красноречива, что принадлежит не ультраправому консерватору вроде Патрика Бьюкенена, а одному из столпов американского интеллектуального истеблишмента Сэмюелю Хантингтону. Консерватор, но отнюдь не маргинал, Хантингтон находится в мейнстриме, а не на обочине американского общественного мнения.

72 % американцев хотели бы сократить поток иммигрантов, а 89 % - объявить английский язык официальным языком Соединенных Штатов[353]. Предупреждение Хантингтона об ослаблении англосаксонского и – шире - европейского ингредиента американской нации как кардинальной угрозе будущему Америки – отнюдь не только результат его прогнозов. Это предупреждение во многом выражает тревогу и обеспокоенность значительного большинства американцев. Вероятно, эти же американцы согласны с Хантингтоном и в том, что наиболее действенное средство предотвращения дезинтеграции Соединенных Штатов - ассимиляция [354].