Чтение онлайн

Между тем совокупный демографический потенциал для иммиграции на постоянное жительство в РФ из стран СНГ и Прибалтики в перспективе ближайших 10-15 лет составляет немногим более 9 млн человек (это максимальная оценка), из которых лишь около половины - восточные славяне и русскоязычное население. При самых благоприятных условиях ежегодная иммиграция в Россию на постоянное жительство из ближнего зарубежья составит в среднем 400-600 тыс человек[395]. Это нижний предел (и даже меньше) необходимого объема миграции. Другими словами, стране практически неизбежно придется привлекать рабочую силу и, вероятно, мигрантов на постоянное жительство из Средней Азии и Китая. В отечественной прессе уже появлялись глухие намеки на существование некоего российско-китайского межправительственного соглашения, предусматривающего ежегодный ввоз в Россию около 0,5 млн китайцев в течение 10-15 лет. Соглашение якобы парафировано, но не вступило в действие.

На 2005 г. численность нелегальных мигрантов в нашей стране оценивалась приблизительно в 5 млн человек, из них примерно 1,5 млн – постоянно проживающие в России нелегальные иммигранты из стран дальнего зарубежья, половину которых составляют китайцы. Хотя за истекшие два года число нелегальных иммигрантов скорее всего существенно увеличилось (правда, значительно облегчился правовой режим легализации), нам все же далеко до США с их 17 млн нелегалов. Тем не менее по общему объему иммиграции Россия занимает второе место в мире после США. В регионах доля нелегальных иммигрантов варьировалась от 0,5 % до 3 %, достигая в Москве более 10 %[396].

В стране наметилась долговременная тенденция изменения этнического баланса: сокращение абсолютной численности и доли русских и ряда других российских народов и повышение численности и доли иммигрантов из Средней Азии и Китая в составе населения. Между тем западный опыт позволяет вывести эмпирическую закономерность: повышение свыше определенного уровня доли иммигрантов, «расово чуждых» автохтонному населению, ведет к дестабилизации принимающей политии. Так что же, в перспективе 10-15 лет России придется столкнуться с восстанием «иноплеменной» этничности, первые признаки которого сейчас проявляются на Западе?

На самом деле восстание, вероятно, начинается, но это восстание русской этничности. Знаменитая Кондопога рубежа лета-осени 2006 г. была первой ласточкой, за ней последовала целая серия межэтнических конфликтов и столкновений различного масштаба и интенсивности, которые столь тщательно скрываются властями, что лишь некоторые из них стали достоянием общественности. Рискну, однако, предположить, что это лишь цветочки, а ягодки – впереди. 

Что заставляет меня так думать? В первую очередь анализ современной русской ксенофобии – явления, чья природа не вполне понята и значение которого в должной мере не оценено. Но прежде чем анализировать природу и своеобразие русской ксенофобии, надо уточнить ее масштабы и степень распространения.

Напомню, что термином «ксенофобия» описывается спектр негативных реакций, испытываемых в отношении «других». Поскольку же в современной России главным объектом этих реакций оказываются группы, выделяемые по этническому, а не социальному, политическому или культурному признакам, то корректнее пользоваться термином «этнофобия». По данным «Левада-центра» наиболее радикальное выражение этнофобии – враждебность к людям других национальностей – испытывали в 2005 г. «очень часто» и «довольно часто» - 13 % респондентов, «редко» - 25 %, что в сумме дает 38 %; не испытывали враждебности «никогда/практически никогда» - 60 %. Враждебность со стороны других национальностей испытывали в том же 2005 г. «очень часто» и «довольно часто» - 12 %, «редко» – 26 %, что в сумме дает те же самые 38 %; не испытывал враждебности «никогда/практически никогда» - 61 % респондентов. Примечательно, что согласие с «мнением, что во многих бедах России виновны люди “нерусских” национальностей» выразили тоже 38 % опрошенных (не согласны с ним – 57 %). 33 % жителей России считают, что национальные меньшинства в России живут «значительно лучше» или «несколько лучше» русских, но 60 % полагают, что они живут «примерно так же» как русские, или «несколько хуже» и даже «значительно хуже»[397].

Включение в опросы этнических уточнений дает более высокие показатели этнофобии: раздражение, неприязнь и страх «по отношению к приезжим с Северного Кавказа, из Средней Азии и других южных стран» испытывают 47 % респондентов (никаких особых чувств – 50 %); 55 % опрошенных полагают, что за последние годы людей, негативно настроенных в отношении именно этих этнических групп, стало больше; около половины населения считает необходимым введение ограничительных мер в отношении выходцев с Северного Кавказа и мигрантов из «дальнего зарубежья»[398].

Тем не менее только 26 % респондентов ощущали в месте своего проживания межнациональную напряженность, в то время как 70 % ее не ощущали[399]. До последнего времени этнофобия в России носила преимущественно вербальный характер. Проще говоря, она выражалась в угрюмом бурчании типа «понаехали тут» и «кавказцы все захватили», в то время как широко разрекламированные СМИ нападения и убийства по мотивам национальной розни носили спорадический и отнюдь не массовый характер. Даже при всем несовершенстве (или сознательном сокрытии) милицейской статистики, их число составляет две-три сотни в год, но никак не тысячи. Хотя Кондопога и аналогичные события приблизили нас к некоему качественному рубежу, он все же не перейден. Недовольство русских остается преимущественно потенциальным, не перерастая в массовые и жесткие действия против каких-то этнических групп.

В любом случае масштабы этнофобии в России не могут не впечатлить: ее различным формам – от сравнительно «мягких» до «жестких» - подвержено около половины населения страны. Еще больше впечатляет ее динамика: «В 1989 году признаки открытой ксенофобии обнаруживали примерно 20 проц. населения СССР, в том числе агрессивной этнофобии – порядка 6-12 процентов … В России эти показатели были заметно ниже средних (курсив мой. – В.С.) величин по Союзу в целом»[400]. До середины 1990-х годов уровень ксенофобии в России был значительно ниже, чем где бы то ни было в Европе.

Но даже мощная динамика этнофобии не превратила Россию в самую расистскую страну Европы или, бери выше, всего мира, как спешат объявить некоторые наблюдатели[401]. В этом отношении мы всего лишь догоняем, но еще не догнали, «политкорректную» и «толерантную» Европу. Как указывалось в предыдущей главе, еще в 1997 г. одна треть европейцев признала себя «безусловно расистами» и «скорее расистами», еще одна треть - «немного расистами» и лишь оставшаяся треть заявила о своем безусловном неприятии расизма[402]. А с того времени много воды утекло, и настроения европейцев изменились отнюдь не в сторону большей терпимости по отношению к чужой «расе», а в прямо противоположном направлении.

Не характерна для России и практически повальная исламофобия, охватывающая в таких странах, как Франция и Германия, почти 90 % населения[403]. В России исламофобия меньше в разы, несмотря на многолетнюю чеченскую войну и прогрессирующее обострение ситуации на Северном Кавказе.

Другое дело, что наша публичная риторика и язык отечественных СМИ не столь стерильны, как европейские, да и в быту мы привыкли выражать свои чувства более эмоционально и открыто. Так что впечатление чуть ли не тотальной захваченности общественного мнения этнофобией парадоксально оказывается оборотной стороной культурной свободы, присущей современной России.

Приведенное сопоставление служит вовсе не тому, чтобы «перевести стрелки» с России на Запад и показать, что там дела с ксенофобией, невзирая на почти тоталитарное давление «политкорректности» и «мультикультурализма», обстоят ничуть не лучше, а, возможно, даже хуже, чем у нас. Глубинный исток ксенофобии (и этнофобии как составной ее части) – разделение людей на «мы» и «они», на «своих» и «других» (с модусами «чужой», «враг» и т.д.) – коренится даже не в культурной и социальной архаике, а в биологии. Это генетически наследуемая матрица, архетип в аутентичном юнговском понимании.