Чтение онлайн

Князь восседал, словно каменный истукан, откинувшись на спинку с резными грифонами, чьи глаза из полудрагоценных камней сверкали в тусклом свете. Его пальцы, будто хищные птицы, мерно отбивали дробь по костяной рукояти охотничьего ножа – каждый удар отдавался в напряженной тишине зала, как отсчет последних мгновений перед казнью.

— Итак, объясни мне, опекун, — голос князя прозвучал тихо, словно шелест опадающей листвы в сумрачном лесу, но в этой тишине таилась угроза, острее клинка, — как случилось, что мой воспитанник едва не стал добычей медведя? И почему ты, его наставник, остался невредим, словно и не было схватки?

В углу зала, где стояли свидетели, кашлянул Добрынич. Его массивная фигура в парчовом кафтане выделялась среди прочих, как дуб среди ольхи.

Ратибор склонил голову в показном почтении, но его пальцы судорожно сжимали край плаща, выдавая внутреннюю дрожь. Взгляд, как у затравленного волка, метался по палатам, скользя по лицам бояр - ища хоть искру сочувствия, тень поддержки. Но стены княжеской думы оставались глухими к его немой мольбе.

— Государь, — голос его звучал хрипло, будто пропущенный через терновник, — мы разминулись на охоте... Я не мог предположить что...

— Что Мирослав забредет в самое логово зверя? — как топор, рубанул его речь Добрынич, выступая вперед тяжелой поступью.

Могучая фигура в соболиной шубе, отороченной золотым галуном, казалось, заполнила собой все пространство зала. Его седая борода, тщательно расчесанная, серебрилась в утреннем свете, а глаза, маленькие и острые, как шило, впивались в Ратибора.

— Государь, прошу вас, будьте справедливы, — продолжал он, разводя руками в широком жесте, — разве мог почтенный Ратибор предугадать, куда заведет юношу неуемный охотничий пыл?

Я стоял чуть в стороне, прислонившись к резной колонне, с искусно перевязанной рукой, прижимаемой к груди. Бледность лица, чуть прикрытые веки - идеальный образ пострадавшего. Но под этой маской кипел холодный расчет.

"Добрынич, старый лис, уже учуял, откуда ветер дует..."

И действительно - всего неделю назад этот боярин еще любезно беседовал с Ратибором за кубком меда. А теперь... Теперь его каменное лицо выражало лишь разочарование в "нерадивом опекуне".

Князь медленно провел ладонью по бороде, его взгляд скользнул от Добрынича ко мне, затем остановился на Ратиборе. В зале повисла та напряженная тишина, что бывает перед ударом грома.

— Пыл... — наконец произнес князь, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. — Да, пыл юности известен. Но где же тогда была твоя мудрость, опекун?

Ратибор открыл рот, но промолчал…

Князь медленно, словно исполинский маятник, перевел взгляд на меня. Его глаза, холодные и проницательные, будто буравчики впивались в мою душу, выискивая малейшую фальшь.

— Мирослав, что скажешь ты?

Я выступил вперед, искусно покачнувшись, будто все еще слаб от потери крови. Рука непроизвольно потянулась к перевязи на груди — маленький штрих, добавляющий драматизма.

— Государь, — начал я, сделав голос чуть глуше, — винить некого. Увлекшись погоней, я сам отбился от опекуна.

Пауза. Вздох. Идеально рассчитанная игра смирения.

— Если будет на то ваша воля — позвольте мне отбыть в родовое поместье. Развеяться… и почтить память предков.

Последние слова я произнес с едва уловимой дрожью в голосе, зная, что упоминание почтения к предкам — верный козырь.

В палатах повисла тишина, тяжелая и липкая, как болотный туман. Князь погрузился в раздумья, его пальцы медленно барабанили по резным грифонам на подлокотниках трона. Взгляд скользнул по Ратибору, застывшему в неестественной позе, по Добрыничу, напоминающему каменного идола, и наконец остановился на мне, словно пригвоздил к месту.

— Пусть будет так.

Ратибор едва заметно вздрогнул.

— Но, — князь поднял палец, словно вершил судьбу, — ровно через месяц жду тебя обратно. Здорового и невредимого.

Последние слова прозвучали как явная угроза в адрес всех присутствующих.

Ратибор едва сдержал гримасу ярости — его скулы заходили ходуном, а пальцы впились в бедра так, что побелели костяшки. Словно проглотил горькую пилюлю, да еще и подавился ею.

Добрынич одобрительно кивнул, довольный своим маневром. Его каменное лицо на мгновение оживилось — старый лис уже подсчитывал выгоды от нового расклада сил.

А я, склонив голову в почтительном поклоне, уже мысленно составлял список…

Должников…

Всех тех , кого я должен отблагодарить за последнюю охоту и разоренный род…

Решено – сделано…

И вскоре я уже собрался в дорогу. А что собирать нищему?! Лапти , да суму…

Дверь с резким скрипом отворилась, будто сама нехотя пропускала незваного гостя.

— Ну что, воспитанник, собрался бежать? — Ратибор ввалился в горницу без стука, его голос звучал неестественно сладко, но глаза метались по углам, как у загнанного волка. В его движениях читалась странная смесь агрессии и страха.

Я медленно повернулся от окна, делая вид, что поправляю перевязь на груди:

— Бежать? Нет, опекун. Еду почтить память отца. Разве это не благое дело?

Он сделал шаг ближе, и меня ударило в нос перегаром — видимо, ночь он провел не в молитвах, а в компании кувшина крепкого медовухи. Его обычно безупречная одежда была помята, а в бороде застрял кусок засохшей пищи.

— Слушай, мальчишка... — Ратибор прошипел, бросая нервный взгляд на дверь, прежде чем продолжить: — Ты думаешь, эта история пройдет без следно?

Он вдруг изменил тон, его голос стал почти умоляющим:

— Клянусь Перуном, я не знал, что зверь там окажется! Это же глухомань, медведи там водятся сами по себе! Да и стрелы... — он замялся, — стрелы могли быть от кого угодно! Может, лесники объезжали, может...

Я поднял бровь, наблюдая, как он путается в собственных объяснениях. Его пальцы нервно теребили пряжку пояса, оставляя на позолоте царапины.

— Странно, — мягко прервал я, — ведь ты сам сказал, что кабанов там откармливали. Разве стал бы медведь селиться рядом с такой добычей?

Ратибор резко побледнел. Капли пота выступили на его лбу.

— Я... я мог ошибиться! — выпалил он. — Лес большой, тропы запутанные... Да и кто тебе сказал, что это я стрелял? Может, это...

Он замолчал, увидев мою улыбку.

— Опекун, — я сделал шаг вперед, заставляя его инстинктивно отступить, — если бы я действительно верил в твою вину, разве стал бы просить у князя отпуск? Разве не потребовал бы наказания?

Его глаза расширились. В них мелькнула надежда.

— Но... но тогда зачем...