Чтение онлайн

За окном бушевала толпа — смех, крики, звон кузнечных молотов. Люди решали судьбу княжества, даже не подозревая, что в этой каменной горнице сейчас вершатся судьбы миров.

Святослав обернулся, его глаза метали молнии:— Что тебе нужно?— Людей. Коней. Сталь.— И что ещё?— Чтобы ты здесь держал фронт. Пока мы добьём их.

Святослав усмехнулся - не весёлой ухмылкой, а тем кривым, безрадостным подобием улыбки, какое бывает у человека, в последний раз видящего солнце. Повернувшись к окну, он бросил взгляд на бурлящую площадь, где народ уже ломал скамьи боярского суда, превращая их в костры.

— Бери что нужно, - сказал он, и в этих словах звучал весь груз княжеской власти - не приказ, но дарованное право. Его пальцы непроизвольно сжались на рукояти кинжала, когда он добавил. – А я... я разберусь с боярами.

Глаза его горели тем же холодным огнём, что и взгляд Мирослава - не яростью, не жаждой мести, а спокойной решимостью хищника, знающего, что его укус будет последним. В этом мгновении они были больше чем князь и воин - два столпа, на которых держался хрупкий мир между людьми и тьмой.

За окном завыл ветер, принося запах дыма и предчувствие бури. Святослав провёл ладонью по свежему шраму на лице, словно проверяя, достаточно ли он зажил для новых битв.

— Когда?
– спросил он без предисловий, поворачиваясь спиной к мятежному городу и лицом к единственному человеку, чьё слово значило больше, чем сто боярских речей.

— Завтра на рассвете, — прозвучало как клятва, перекрывая шум празднующей толпы за стенами терема. В этих словах не было места сомнениям — только неизбежность, холодная и отточенная, как лезвие топора палача.

Святослав замер, его пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки.

— Ты вернёсь? — спросил он, и в голосе, обычно твёрдом как сталь, прозвучала трещина — не страх, а признание той цены, которую придётся заплатить.

Мирослав взглянул на "Лютоволк", на ножны прадеда, на восток, где уже собирались тучи.

— Если не я — то моя тень, — ответил он, и в этих словах звучала вся правда их мира: мертвецы иногда возвращались, но живые — почти никогда.

Не дожидаясь ответа, Мирослав развернул плащ и вышел. Его конь, почуявший кровь будущих сражений, вздыбился у крыльца, брыкаясь в сторону празднующей черни.

А в столице народ ликовал, новый князь поднимал меч, и никто не знал, что настоящая битва ещё впереди.

Конь Мирослава тяжело дышал, ноздри его раздувались кроваво-красными колоколами, из пасти капала пена, густая, как смола. Третьи сутки бездорожья оставили на его боках сеть кровавых царапин от ледяных ветвей, а копыта были стерты до живого мяса. Но в глазах животного все еще горел тот же огонь, что и в глазах хозяина - безумная, нечеловеческая выносливость обреченных.

Седой, чья звериная шкура была покрыта инеем и запекшейся кровью, внезапно замер как вкопанный. Его могучая грудь вздымалась, втягивая воздух с тем же смертоносным вниманием, с каким лучник натягивает тетиву. Ветер шевелил клочья шерсти на его загривке, обнажая старые шрамы - немые свидетели сотен схваток.

— Близко, — вырвалось у него хриплым предсмертным стоном. Морозное дыхание повисло в воздухе странным узором, на мгновение сложившись в рунический знак, который оба воина узнали слишком хорошо - печать Древних, метку тех, кто ждал их впереди.

Мирослав резко осадил коня, и вздыбленное животное замерло, дрожа всем телом. Его собственный взгляд, выжженный бессонными ночами, медленно скользнул по горизонту, где за последними перелесками, словно гнилые зубы в теле мира, вонзались в небо Чёрные Горы.

Они возвышались неестественно острыми пиками, будто не земля породила их, а некий исполин воткнул в плоть мира кинжалы из тьмы.

— Земля истекает болью, — прошептал Дар, и его юношеский голос звучал теперь как скрип ржавых ворот. В глазах, прежде золотистых, как осенние дубравы, теперь плескалась мутная жижа — отражение того, что ждало впереди.

Мирослав соскочил с коня, и земля застонала под его сапогами. С глухим стуком он вонзил "Лютоволка" в потрескавшуюся почву, и в тот же миг по земле побежали синие языки пламени.

Клинок дрожал, будто пытался вырваться — то ли предупреждая, то ли жаждая боя.

— Там.

Его палец указал на расселину между скал — узкую, как рана от кинжала.-- Их логово.

Седой жадно обнюхал воздух, настороженно прищурившись.

Его ноздри дрогнули, улавливая запах пепла и древней магии, что витала в этом проклятом месте. Воздух был густым, словно пропитанным кровью и страхом. Он знал — они близко.

— Они чувствуют наше приближение, как падаль чует стервятника.

Голос его был низким, почти звериным рыком. В глазах вспыхнуло холодное бешенство, но пальцы, сжимающие рукоять меча, оставались спокойными. Опытным.

Мирослав выдернул клинок, и пламя, словно повинуясь его воле, взметнулось вверх.

Огненный язык лизнул темноту, осветив на мгновение их лица — изможденные, ожесточенные, готовые к бою. Отблески света скользнули по зазубренным скалам, и тени зашевелились, будто живые.

— Пусть знают, — прошипел он, и в его словах была не просто угроза, а обещание.

Тропа ужом вилась между скал, сужаясь с каждым шагом, превращаясь в опасный серпантин. Казалось, сами камни сжимались вокруг них, пытаясь раздавить, стереть в пыль. Ветер выл в расщелинах, принося отголоски далеких голосов — то ли шепот мертвых, то ли насмешку тех, кто ждал их впереди.

Камни под ногами обжигали неестественным жаром, словно в утробе горы пылала исполинская кузница. Даже сквозь подметки сапог жар прожигал кожу, и каждый шаг давался через боль.

— Не ступайте по чужим следам, — предостерег Седой, его глаза, бледные, как лунный свет, скользнули по земле. — Эта земля помнит каждый шаг, каждый вздох. И она не прощает чужаков.

Ольховичи шли крадучись, обнажив клинки. Их движения были отточены, почти бесшумны, но напряжение витало в воздухе, густое, как смола.

"Лютоволк" в руке Мирослава источал ровный, призрачный свет, разгоняя мрак. Меч был больше, чем оружие — он был частью его, продолжением ярости, что клокотала в груди.