Чтение онлайн

Первым пал высокий старик с посохом, обвитым кишками ворона. "Лютоволк" прошел сквозь него, как сквозь дым, но вместо крови хлынул черный песок.

Битва началась.

И в этот раз — последняя.

Клинок рассек первую нить, и она с шипением рассыпалась в прах.

Будто лопнула струна в гигантской арфе мироздания. Воздух взвыл, наполняясь горьким запахом сожженной магии и чем-то еще — древним, забытым, тем, что не должно было быть потревожено.

Зал содрогнулся, как живой, и стены задрожали в конвульсиях. Из трещин в камне хлынула черная смола, а с потолка посыпались осколки кристаллов, сверкающие, как слезы богов.

Шаманы Севера издали душераздирающий вопль — не один голос, а сотни, слившиеся в единый кошмарный хор. Голоса детей, стариков, воинов — всех, чьи души они поглотили за долгие века служения тьме. Их иссохшие тела рванулись вперед, посохи с пылающими кристаллами поднялись для удара...

Но воины уже стояли стеной.

Седой рвал врагов когтями, превращая древних колдунов в кровавое месиво. Каждый удар его топора сопровождался хрустом ломающихся костей и шипением рассеивающейся черной магии.

Дар и другие рубили нити, освобождая землю от скверны. С каждым рассеченным волокном Исток слабел, а его пульсация становилась все более хаотичной.

А Мирослав, словно одержимый, шел к центру.

К Истоку.

Его меч "Лютоволк" горел теперь белым, ослепительным пламенем, ярче северного сияния, горячее ядра звезды. Свет его прожигал тьму, заставляя шаманов отшатываться с воплями ужаса — впервые за тысячелетия они узнали страх.

— Хватит, — прорычал Мирослав.

И вонзил клинок в пульсирующую массу.

Мир взорвался.

Ослепительная волна света смыла все — и шаманов, и нити, и саму тьму. На мгновение показалось, что время остановилось, а потом… время остановилось.

Когда Мирослав открыл глаза, он лежал на каменистом склоне горы, словно выброшенный волной на берег.

Солнце, которого он не видел долгие дни, слепило глаза. Воздух был чистым, холодным и невероятно свежим после удушливой тьмы пещеры. Тело ныло от сотен мелких ран, а в ушах стоял звон, будто он пережил падение с высоты.

Чёрные Горы трещали и рассыпались, как перегретый камень, обращаясь в пепел.

То, что веками стояло нерушимо, теперь разрушалось на глазах. Камни крошились, скалы оседали, и со склонов уже катились первые лавины серой пыли. В воздухе стоял странный запах — жжёного железа и чего-то древнего, что теперь наконец превращалось в прах.

Седой стоял рядом, его шкура была покрыта слоем серой пыли.

Он казался внезапно постаревшим — его могучая стать сгорбилась, а в глазах, обычно полных ярости, теперь читалась только усталость. Он смотрел на рушащиеся горы, и его пальцы непроизвольно сжимались, будто ища опору в пустоте.

— Где остальные? — прохрипел Мирослав, пытаясь подняться.

Голос его был хриплым, разбитым. Горло пересохло, а губы потрескались от жара, что шёл от "Лютоволка" в последние мгновения битвы.

Старый воин молчал, опустив голову.

Его молчание длилось слишком долго.

Ответ был в его глазах, полных скорби и безмолвной тоски.

Мирослав понял.

Он понял, даже не увидев тел. Дар, молодой Ольхович, что всегда шёл первым... Остальные, чьи лица он помнил, но чьи имена теперь навсегда останутся только в памяти. Они не вышли.

Мирослав с трудом поднялся на ноги, ощущая жгучую пустоту в груди.

Не от ран. Не от усталости.

От потери.

Он оглянулся.

"Лютоволк" лежал рядом — почерневший, потрескавшийся, но целый.

Клинок, что горел ярче солнца, теперь был похож на обгоревшую кость. Но когда Мирослав коснулся рукояти, в глубине трещин мелькнул слабый отсвет — будто сердце меча всё ещё билось, просто затаилось, чтобы залечить раны.

Он поднял его.

И впервые не почувствовал ответного жара.

Только тяжесть.

Только память.

Где-то внизу, в клубах поднимающейся пыли, ещё дрожала земля — последние судороги умирающего Истока.

Но это уже не имело значения.

Война закончилась.

Они заплатили за это сполна.

Мирослав вздохнул, перекинул "Лютоволка" через плечо и сделал первый шаг вниз, к лесу, к реке, к тому, что осталось от мира.

Седой молча последовал за ним.

И горы рушились у них за спиной, как рушится прошлое, оставляя после себя только пепел и тишину.

Пепел падал с небес, словно траурный снег, укрывая землю саваном скорби. Он оседал на плечи, цеплялся за ресницы, забивался в складки одежды – вездесущий, как сама смерть. Каждый шаг поднимал серые вихри, и казалось, будто сама земля стонет под ногами, оплакивая погибших.

Мирослав шел, не смея оглянуться. Он знал – стоит ему повернуть голову, и он увидит лица в пепле. Тени тех, кто остался там, в чреве горы. Дара с его вечной ухмылкой. Молодого Лютого, что так и не успел жениться. Десятки других – братьев по оружию, чьи голоса еще звенели в памяти.

Позади догорали Чёрные Горы, чьи истерзанные очертания теперь напоминали расколотый череп, извергающий последние вздохи пламени. Оранжевые отсветы дрожали на горизонте, окрашивая пепельное небо в цвет ржавчины. Время от времени раздавался глухой грохот – очередная скала, не выдержав, обрушалась в пропасть.

Седой ковылял рядом, хромая, – левая нога обожжена до кости, зияла багровым провалом. Каждый шаг давался ему через боль, но старый воин не издавал ни звука. Лишь его желтые клыки, обнаженные в беззвучном рыке, выдавали нечеловеческие муки. Он волочил раненую конечность, оставляя за собой неровный кровавый след, который тут же засыпало серой пылью.

Они молчали.

Что можно сказать, когда за плечами – гибель мира? Когда язык будто прилип к пересохшему нёбу, а в груди – пустота, где раньше билось сердце? Слова теряли смысл, становясь жалкой пародией на ту боль, что грызла их изнутри.

Слишком много мертвых. Их лица всплывали в памяти – искаженные ужасом, застывшие в последнем крике, или, наоборот, странно умиротворенные, будто нашедшие покой. Тела, разорванные в клочья. Руки, все еще сжимающие оружие в окоченевших пальцах.