Чтение онлайн

– А?.. Извини, ты что-то сказала? – посмотрел он на Настю.

– Я на минутку выскочу на улицу. Надо позвонить сестре отца, а тут музыка громкая. Не хочу, чтобы тетка подумала, что я развлекаюсь, когда должна быть в трауре.

– Можно с тобой? Я не буду мешать, – пообещал Жека.

– Если управляющий не подумает, что мы собрались сбежать, не заплатив, – засмеялась Настя.

– Ты же тут работаешь. Документы там, и все дела…

– Точно, а я про них и забыла. Надо забрать. Напомни мне, пожалуйста, когда принесут счет.

Джаз, действительно, играл как будто громче, чем когда Жека появился в «Олдбое». Или ему кажется из-за того, что «Gare De Nord» сменились бодрыми норвежцами «Jaga Jazzist»? Кивнув администратору, они вышли на улицу, устроились под козырьком. Подставив разогретое лицо прохладному уличному воздуху, Жека смотрел на проезжающие мимо автомобили с яркими–яркими – так, что и смотреть неприятно – огнями фар. После того, как Настя закончила короткий телефонный разговор, Жека повернулся к ней.

– Хотел сказать. Мне кажется, я люблю тебя, – произнес он, взяв девушку за обе руки.

Он почти не видел ее лица, один только силуэт. Приблизился к ней – чтобы рассмотреть глаза и поцеловать в губы. Немного кружилась голова – как будто от волнения. Настя стояла, ожидая его поцелуя. А глаза у нее были такие, словно в них попали льдинки. Такие же, как в тот вечер, на Дне рождения, где они познакомились. Глаза Снежной Королевы. Когда до ее губ осталось несколько сантиметров, Настя вдруг тихо прошептала:

– Ты же меня совсем не знаешь.

– А какое отношение это имеет к любви? – пожал плечами Жека.

Она помолчала. Жека стоял, замерев. Что-то в ее позе говорило о том, что, если он попробует ее сейчас поцеловать, она попытается уклониться от поцелуя. Что не так?

– Запуталась я, Жека, – сказала Настя.

– То есть? – не понял он.

– Как наушники в кармане…

Лицо девушки вдруг поплыло в переставшем фокусироваться Жекином взгляде. Голова у него закружилась так, будто он последний час вращался на каруселях. Что такое? Настины руки выскользнули из его, и он, пошатнувшись, ухватился за шершавую стену здания.

В том корейском фильме был парализующий газ.

Вдруг вспомнил, как Настя рассказывала ему в первый раз про фирменный коктейль в «Олдбое». За несколько мгновений до того, как потухло его сознание, Жека понял, почему виски был соленый.

Из-за бутирата.

Похоже, ему плеснули в «малиновку» сверхдозу. И теперь он прямо как Констанция Бонасье, отравленная миледи.

Не сдохнуть бы…

Когда они вышли с Централ Стейшн, на улице моросил дождь. Мимо них во влажном воздухе прошелестел похожий на призрака трамвай. Жека усмехнулся, вспомнив вчерашний день отъезда.

В начале недели в Петербург пришел снегопад. Двое суток непрерывный снег засыпал город, словно наступил Рагнарёк. Впавшие в ужас дворники из Средней Азии куда–то попрятались, будто в ожидании прихода волка Фенрира, который придет и проглотит солнце. Или, может быть, весны, когда снег растает сам.

В Амстердам Жека прилетел из Хельсинки, куда добрался полупустым рейсовым автобусом с убаюкивающим финским ретро по радио и басдрайвером, на каждой остановке выкуривающим по две сигареты. Ночной полупустой аэропорт Вантаа казался почему-то нереальным как питерпэновский Неверлэнд. Таксисты дремали в машинах, а самолеты – на взлетном поле. В кафешке на втором этаже Жека зацепился языками с русским пареньком. Тот летел в Лондон – пошляться по Сохо и поплясать на пати драм-н-бэйсового лейбла «Hospital Records». Он называл его «Больничкой» и с таким энтузиазмом и блеском в глазах говорил и говорил, просто не затыкался, про Netsky и Nu:Logic, что очень скоро утомил Жеку.

– Слушай, – сказал Жека, вклиниваясь в нескончаемый монолог. – Тебе, наверное, интересно будет, раз ты такой меломан. Тут скоро один концерт намечается, а у меня билет лишний образовался. Пойдешь?

– Э-э-э… А что за гиг?

– Так Миха же Шуфутинский приезжает. Весь Питер афишами увешан. Видел, наверное, да? Ну как?

– Э-э-э… – с вытянувшимся лицом протянул поклонник драм-н-бэйса. – Схожу-ка я, попробую зачекиниться на рейс.

– Тебе помочь?

– Нет, спасибо. Я сейчас вернусь, – паренек подхватил свой рюкзак и исчез из Жекиной жизни навсегда.

В 747-ом «боинге» он сидел у прохода, а его соседкой была молодая светловолосая финка. Она смеялась над его акцентом и угощала Жеку сэндвичами и вином, которое раздавали стюардессы со значками «KLM» на голубой униформе. Финку звали Анникки, и у нее были точеные скулы, почему-то казавшиеся чужими на ее лице глаза табачного цвета и немного бледная кожа без косметики. Еще у нее была какая-то (Жека не разобрал, какая именно) необременительная работа, и Анникки постоянно путешествовала, проматывая свободные время и деньги. Писала, как она выразилась, свой личный ромовый дневник, намереваясь в Амстердаме черкануть в нем пару–тройку марихуановых страниц. А еще – присмотреть в многочисленных магазинчиках на Калверстраат себе что-нибудь на европейскую зиму от «Yellow Cab», использующей в своей обувке элементы старых автомобильных покрышек. После выпитого вина Анникки задремала, во сне головой привалившись к Жекиному плечу, а ее рассыпавшиеся волосы щекотали ему подбородок. Когда пилот объявил о начале посадки, Жека аккуратно растолкал финку, и та, обнаружив себя спящей на его плече, заулыбалась. Снижались в густом киселе облачности, из которого неожиданно вынырнули над самим Амстердамом.

В Схипхоле Жека с Анникки уже как старые друзья шли бок о бок, катя за собой свои чемоданы формата «cabin luggage» – темно-синий жесткий «самсонайт» у финки и невнятного производства, несколько лет назад купленный незадорого в «Карусели» – у Жеки. В огромном холле с автоматами по продаже железнодорожных билетов Жека вдруг замер, увидев типка в узких джинсах и в кедах. Чел был в темных очках, но Жека все рано узнал его. Да и как не узнать Мэттью Беллами? На секунду вспомнился Марк, обрушивающий удар за ударом на руку узбека под «Madness». Жека подошел к музыканту поближе, оставив чемодан с Анникки, и негромко сказал Мэттью:

– Йес, зэтс райт, мэн. Релакс, смок сом виид. Энд донт эвер рекорд сач а булшит эс ю дид [48] .

И, не оглядываясь, пошел прочь, довольный собой и крутой как Джимми Дармоди из «Boardwalk Empire», на которую он подсел, покончив с «Deadwood».

Потом они тащились по серым сырым улицам, с непривычки забредая на велосипедные дорожки и уворачиваясь от бесшумных и то вежливых, то раздраженных велосипедистов. На площади Дам, из-за дождя малолюдной, он попрощался с Анникки, которая по линии каучсерфинга собиралась остановиться у местной семьи, жившей западнее пояса каналов.

– Си ю эгэйн? [49] – спросила Анникки, выглядывая из-под капюшона своей куртки.

– Йес, – ответил Жека. – Си ю ин Рэд Лайт Дистрикт. Ай хэв ёр намбер. Айл колл [50] .

Анникки заулыбалась и кивнула:

– О’кей. Бай, Джеко.

Он пересек каналы прямо по Лейдсестраат, на этот раз не задерживаясь на мостах и не разглядывая фасады домов. А велосипедисты его прямо-таки вымораживали. Тоска, ненадолго отступившая от него в обществе Анникки, вернулась. На Лендсплейн, в окружении шмалевых кафешек, под дождем мок небольшой каток с по-протестантски скудно украшенной елкой (декабрь, День Святого Николая прошел, до Рождества две недели) посредине. Мимо фасада театра «Стадсшоубург» Жека свернул на Марниксстраат и через минуту уже звонил в дверь небольшого, на семь номеров отеля. Поднялся по крутой лестнице. Администратор, обитающий в одной из комнат, переделанных под ресепшн, плотный молодой голландец со смешной бородкой, уже ждал его.