Кровавая вода. Олиба
Шрифт:
– Платон!..
Когда на его зов прибежал Платон, доктор Легг велел ему взять сквайра и отнести в палатку. Тут мистер Трелони окончательно очнулся. Он сердито отпихнул руки Платона, обозвал доктора "волшебной трубкой" и пошёл спать.
****
На следующее утро ничто, казалось, не напоминало им о вчерашнем происшествии с крокодилами. Ночь прошла спокойно, дождя не было, но саванна на чуткий взгляд мистера Трелони продолжала зеленеть. Матросы угомонились и вели себя, как всегда, а когда кто-то из них в присутствии капитана попробовал, было, возобновить вчерашнее подтрунивание над матросом Бруском, капитан осадил остряка.
– Джон, - сказал он ему строго.
– Ещё раз это услышу, мокну в смоляную бочку...
И все матросы сразу всё поняли, а когда новый день принёс и новые события, случай с крокодилами сам собою отодвинулся на задний план.
Около двенадцати дня - джентльмены только-только закончили подводить и сверять свои часы - вдали, со стороны Фута-Джаллон, показалась длинная цепь идущих африканцев. Первым их увидел Жуан - он ожидал носильщиков именно сегодня и всё время смотрел в нужную сторону. Джентльмены и матросы, и без того вооружённые, напряглись, доктор Легг по знаку капитана скользнул в палатку к коробу с оружием, готовый по сигналу капитана доставать мушкеты. Но вот первые африканцы в цепи приблизились к лагерю, и дон Родригу и Жуан пошли к ним, дружески улыбаясь. Капитан, на лице которого ясно читалось облегчение, двинулся следом за проводниками.
Судя по приветствиям, которыми обменялись вновь пришедшие и проводники, к месту стоянки пришли именно те, кого ждали. Это были чернокожие высокие, хорошо сложенные и почти неодетые люди. Они расположились лагерем рядом, и через некоторое время у них запылал костёр, на котором они принялись жарить какое-то животное, убитое по дороге, а потом к ним потянулись матросы, сначала робко, явно стесняясь, потом смелее и развязнее, и скоро и те, и другие стали смеяться, что-то друг другу рассказывая, а больше показывая, размахивая руками и даже подпрыгивая.
И мистер Трелони, поглядывавший изредка в ту сторону, подумал, что все люди, в сущности, предельно одинаковы и прекрасно уживаются вместе, пока один не начинает угнетать другого, и тогда их отношения обязательно перерастают во взаимную неприязнь и даже ненависть. Сквайр вместе с доктором Леггом и Платоном сидел у офицерского костра и принимал участие в беседе, которую капитан через обоих проводников вёл со старшим туземцем.
Это был рослый и статный мужчина зрелого возраста. Звали его Йаро, он был из племени мандинка и, в отличие от своих соплеменников, был одет в какую-то домотканую полосатую накидку, которая красиво оттеняла его тёмно-коричневую кожу. Его негритянские черты лица были приятны, волосы - очень курчавые, длинные, борода негустая, но хорошо развитая у подбородка. Его большие умные глаза не явно, но тщательно ощупывали белых людей и особенно капитана. Разговор шёл уже долго, но к сути своей так и не приблизился.
– Надо запастись терпением, - предупредил всех дон Родригу.
И разговор по традиции шёл о погоде, о том, как туземцы дошли сюда, о здоровье семьи и урожае. Отвечая на неспешные вопросы Йаро, старый португалец успевал рассказывать англичанам о некогда могущественном племени мандинка, которое основало большое государство Мали и даже подчинило себе соседей. Затем из-за нашествий туарегов, ослабленное распрями собственных правителей, государство распалось, и некогда славный народ распространился по всей западной Африке, подчиняя себе другие племена, а подчас полностью сливаясь с ними. На Фута-Джаллон мандинка проживают с незапамятных времён, а потом туда пришли светлокожие скотоводы-кочевники фульбе.
Эти фульбе были мусульмане, мандинка тоже теперь мусульмане, и у двух народов очень тесные взаимовыгодные отношения. Вожди мандинка платят фульбе за скот своими военнопленными, как правило, захваченными во время походов против других мандинка, и те в качестве рабов работают у фульбе на их полях. Но это нестрашное рабство: раб имеет свою хижину, свою мотыгу, а через некоторое время хозяин-фульбе может отпустить раба и даже дать ему для начала участок земли и пару быков. Только отпущенник не имеет права жениться на свободных женщинах и участвовать в военных походах...
Беседа длилась и длилась, и казалось, что ей не будет конца. Наконец, Йаро прикрыл глаза тяжёлыми веками, медленно открыл их и что-то сказал.
– Многоуважаемый Йаро говорит, что они снимутся с лагеря завтра на рассвете... Мы должны быть готовы, - перевёл дон Родригу.
Капитан церемонно поклонился. Предводитель мандинка встал и, ничего не говоря больше, направился в свой лагерь. Капитан поднял белёсые брови, хмыкнул и, объяснив джентльменам, что ему надо сделать кое-какие записи, пошёл в свою палатку.
****
Они вышли в путь с восходом солнца, шли уже очень давно, а плато, которое, казалось бы, находилось от лагеря в двух шагах, что-то совсем к ним не приближалось.
Этот участок саванны, по которому они брели за отрядом носильщиков-мандинка, был совсем сухой, и доктору Леггу показалось, что они опять попали в пекло Сахары: раскалённые камни и земля обдавали его жаром снизу, беспощадное солнце пекло сверху, в глазах у него плыли круги, ноги уже давно налились ватной мягкостью, а во рту было сухо и отвратительно... Откуда-то налетели назойливые мелкие мушки, и эти серые живые тучи особенно одолевали: они лезли в нос, в глаза, повсюду... Калебас свой он уже и не помнил, когда опустошил, и сейчас доктор мечтал только о том, как бы напиться воды... Любой, хоть из лужи...
Но вымочивший их несколько дней назад ливень не зацепил здесь, видимо, ни клочка земли, или она моментально высохла... А может её выпили животные, чёрт их возьми совсем, думал доктор, оглядывая саванну... Вон, побежал кто-то, целой стаей побежал, выпил всю воду и припустил радостно, задрав белые хвосты... Дон Родригу говорил, что местные чёрные могут чуть ли не сутки обходиться без воды. Интересно, а смогли бы они отказаться сейчас от холодного крепкого чая, да ещё с сахаром...
К доктору, пропустив остальных, подошёл Жуан и пошёл рядом, искоса посматривая на него. Доктор постарался улыбнуться и что-то сказать юноше, но в голову нечего не пришло, а улыбка получилась, наверное, очень вымученной, потому что Жуан вдруг остановился и потянул доктора за рукав. Доктор моментально встал, внутренне радуясь, что на какое-то время можно не шевелить ногами. Тут Жуан протянул доктору свой калебас, что-то сказав при этом.
Доктор взял в руку сосуд-тыковку и ахнул - она была совершенно полная, приятно увесистая. Он вытащил деревянную пробку и припал губами к горлышку, сделав большой глоток - вода была, почему-то, холодная. Тут сзади раздался голос Платона, который сказал доктору:
– Жуан говорит, что сейчас будет небольшой подъём, а потом мы напьёмся...
– Я готов подниматься, - сказал доктор и, вернув калебас Жуану, благодарно ему кивнул.
Они нагнали отряд и пристроились ему в хвост, и их путь запетлял между большими камнями, закривился змеёй и начал подниматься, всё круче и круче, и скоро доктор уже лез вверх, цепляясь и за эти камни, и за землю, и за что придётся. Потом подъём кончился, и они, спустя какое-то время, вышли на высохшее болото, заросшее слоновой травой.
Через это болото, в туннеле из слоновой травы, шла тропа, и доктор пошёл по ней в общей цепи следом за Жуаном. Кто-то немаленький и явно тяжёлый протоптал эту тропу здесь на болоте - земля под ногами была изрыта большими глубокими ямами. Изредка их путь пересекали тропинки более узкие, испещрённые мелкими копытцами. Слоновая трава была высокая, больше десяти футов высоты, ветвистая и сухая, а длинные тонкие листья её неподвижно торчали в стороны. Некоторые стебли травы образовывали кусты толщиной в три фута, состоящие из многих-многих побегов. Подняв голову, доктор увидел высоко вверху над собой травяные соцветия - колосовидные метёлки длиной в целый фут.