Чтение онлайн

Анджело уселся напротив молодой красавицы и все тем же вежливым, холодным тоном приступил к разговору.

— Вы артистка, — сказал он, — и, как я слышал, обладаете большим талантом.

— О, Боже мой, сударь, — развязно ответила Жанна, — я артистка по темпераменту, по призванию; театр для меня все! Ничего, кроме театра, для меня не существует. Что же касается моего таланта, о котором вы только что так благосклонно упомянули, то мне о нем столько кричали, что я и сама начала верить в его существование.

— Кажется, ваша матушка говорила мне, что вы на амплуа ingenu?

— Да, сударь. Вы, может быть, находите, что я не подхожу к этому амплуа, потому что я жирна, как настоящая перепелка? Но ведь я и занимаю-то его только на сцене.

— Я удивляюсь одному только, — возразил Пароли, — что роли ingenu не подходят не только к вашей наружности, но и к вашему темпераменту.

— То есть как это, сударь?

— У вас высокий, сильный голос, хороший рост, великолепный, сильно развитый бюст. Одним словом, пластика, достойная резца скульптора, должна предрасполагать вас к исполнению вовсе не ролей ingenu, а сильных, первых драматических ролей.

— Ах, сударь, как вы отлично меня понимаете! — в упоении воскликнула Жанна Дортиль. — Ведь я именно и стремлюсь к тому, чтобы играть первые драматические роли.

— Вот и прекрасно. И я уверен, что вы будете в них замечательны!

— Я и сама в этом уверена!

— Случалось вам когда-нибудь браться за такие роли?

— Один только раз.

— В какой пьесе?

— В одной из пьес театра «Жимназ». Ужасно драматическая комедия — «Серж Панин».

— Вы имели успех?

— О, успех колоссальный, чудовищный! Вызывали три раза! А букеты, букеты!!! Более двух дюжин букетов!! Мои товарки все зеленели от злости. Вы знаете эту пьесу, доктор?

Пароли задрожал, услышав название пьесы, и в глазах его зажегся зловещий огонь.

— Да, я ее знаю, и мне в особенности нравится развязка. Вы, вероятно, играли роль той женщины, которая в последнем акте застрелила Сержа Панина?

— Да, да, доктор, я играла роль госпожи Паска и была положительно гениальна! В шартрской газете было напечатано это самое слово. У меня интонации, жесты, слова, от которых вся зала дрожала. Что же касается актера, игравшего роль Панина, настоящего рохли и дряни, то он все время трясся, что я застрелю его в самом деле!

— А что же, в увлечении сильным драматическим положением, в порыве артистического пыла, с вами легко могло и это случиться! На сценах это бывало не раз, может быть и еще.

— О, сударь, вы опять и опять правы! Я положительно себя не помню, когда ситуация драматическая или жалкая!

Жанна Дортиль встала, выпрямилась во весь рост и, выставив груди, заговорила ласковым голосом, глядя на доктора из-под длинных ресниц взглядом влюбленной кошки:

— О, доктор, знаете, в декольте я поразительна, ослепительна! Настоящий праздник биноклям!

— Я ни минуты не сомневаюсь!

— В таком случае, сударь, не оставьте меня, протежируйте мне! — воскликнула Жанна, вся сияя от восторга.

— Я и сам желаю этого, но прежде всего я попросил бы вас быть со мной совершенно откровенной и сам буду говорить с вами прямо.

— Идет! Я ведь не из жеманниц каких-нибудь!

— У меня есть двое друзей директоров; один держит драматический театр, другой — жанровый. Я имел случай оказать им обоим громадные услуги, за которые они мне очень благодарны и жаждут доказать это на деле.

— Поговорите с ними обо мне! Вам стоит только сказать им два слова, и мое дело будет сделано.

— А я только того и желаю, чтобы быть вам полезным!

— О, сударь, я просто с ума схожу, и если только вы…

Пароли жестом прервал поток красноречия будущей звезды и продолжал:

— Вы найдете, конечно, вполне понятным, что я не говорю вам в настоящую минуту имени двух директоров. Я даже попрошу вас хранить в тайне ту протекцию, которую я вам обещаю. Если только ваши товарищи по театру заподозрят, что вам предстоит получить выгодный ангажемент, возбужденная этим зависть заставит их пустить в ход всевозможные средства, и кто знает, может быть, им и удастся достичь цели.

— О, я вас понимаю, доктор! Эти актеришки такой завистливый народ! Такие дряни!

— Завтра же утром я поговорю о вас с моими друзьями, но дело в том, что они люди в высшей степени серьезные. Как бы ни была велика их благодарность, им недостаточно выслушать похвалу из моих уст, они пожелают видеть вас и послушать, чтобы иметь возможность сделать самим должное заключение о вашем таланте.

— Господи, да это вполне понятно! Ведь никто не покупает товар с завязанными глазами. Что же, я в восхищении! Когда мама говорила мне о вас, доктор, и сказала, что вы принимаете во мне участие и будете так добры, что замолвите за меня словечко, я сейчас же подумала, как бы хорошо было поставить одну пьесу, по которой и вы и директора легко могли бы судить о моем таланте!

— Вот и чудесно!

— Я только что вернулась из Батиньольского театра, где хотела повидаться с директрисой и предложить ей дать спектакль, в котором бы я участвовала даром в течение двух недель.

— Что же вам ответила директриса?

— Мне не удалось увидеться с нею. Когда я пришла, то там читали артистам два акта еще не игранной пьесы, которую будут репетировать. Ее смастерил один актер со своим другом. Позер страшнейший… не друг, а актеришка-то.

— Неигранная пьеса в Батиньоле! — воскликнул удивленный Анджело.

— Да. Пьеса из настоящей, современной жизни. Ее смастерили по одному делу, которое в настоящее время занимает не только весь Париж, но и всю провинцию. Я дождалась конца чтения, чтобы переговорить с директрисой, но она была очень занята и просила меня прийти завтра. По-видимому, в чтении два первых акта имели колоссальный успех. Одно название уже чего стоит! Настоящая находка!

— Какое же название?

— «Преступление на Лионской железной дороге».

Пароли нахмурился.

— «Преступление на Лионской железной дороге»… — повторил он.

— Ну да, знаете, это убийство одного из пассажиров в поезде, ехавшем из Марселя. Его еще звали Жак Бернье.

Итальянец почувствовал, как у него мурашки по спине забегали.

— Не может быть, чтобы вы ничего не слышали об этом преступлении, — продолжала между тем болтать будущая звезда. — Один из авторов, позер, актерик Поль Дарнала, замечательный, впрочем, красавец, по-видимому, тайно и косвенно замешан в это дело. Он знает о нем гораздо больше, чем правосудие, которое никак не может справиться с этим делом. Актеры говорят, что он вплетает в пьесу историю письма, найденного им на дижонском вокзале, и потом еще какую-то сцену с опекуном, которая и будет завязкой всей драмы.