Чтение онлайн

— Зврская у васъ душа.

Степанида смутилась.

— Ну какъ же въ самомъ дл? Все до насъ, да до насъ… Тоже и у насъ не миква еврейская.

— Миква?.. Что такое миква?

— Да… такая она… еврейская… Приходятъ евреи и молятся: геръ-геръ-геръ, геръ-геръ-геръ…

Васильковскій все стоялъ на порог, въ хмурой нершительности.

— А ничего имъ и не будетъ, — продолжала Степанида. — Не безпокойтесь, всхъ не перебьютъ, на разводъ всегда останется.

«Десять жиденятъ дружески дятъ», — мелькнуло въ голов инженера. И лицо его сдлалось еще боле пасмурнымъ и печальнымъ…

— Надо домой, къ мамаш,- тихо сказала Роза.

Абрамъ очнулся, вспомнилъ… И снова прорзалъ весь грохотъ налетавшихъ и проваливавшихся поздовъ пронзительный женскій крикъ… Абрамъ опять схватилъ двочку на руки и опять помчался — черезъ канаву, черезъ кусты, черезъ кучи мусора и щебня. А сзади несся женскій крикъ…

Блое лицо Розочки лежало на груди Абрама, и смотрли отцу въ глаза голубые глаза дочери.

Абрамъ прибжалъ домой, ввалился въ сни, поспшно захлопнулъ дверь и также поспшно задвинулъ тяжелый засовъ. Кадку съ водой, которая стояла въ углу, онъ придвинулъ къ двери, на кадку поставилъ ящикъ съ обувью, и поверхъ ящика для чего-то сталъ бросать все, что попадалось подъ руку — метелку, синюю эмалированную кастрюлю, какія-то тряпки…

И вотъ тихо стало вокругъ. Совсмъ стало тихо, и вс вокругъ замерли звуки. Ни криковъ, ни треска, ни гула, ни женскаго вопля, — ничего уже не было слышно…

Абрамъ прильнулъ глазомъ къ щели. На двор никого не было. И въ переулк никого не было видно. И въ теченіе нсколькихъ минутъ не видно было людей и неслышно было криковъ… А потомъ, изъ-за мостика, изъ Александровской улицы, выплеснуло въ переулокъ пеструю ватагу быстро мчавшихся ребятишекъ. И сейчасъ посл дтей показались и взрослые, — мужчины и женщины. Вс неслись впередъ, по переулку, съ крикомъ, съ гамомъ, на бгу пригибались къ земл, схватывали камни и швыряли ими по сторонамъ. Отставъ отъ всхъ шаговъ на тридцать, ковыляла хромая старуха. Она была совсмъ уже сдая, очень тощая и высокая. При каждомъ шаг она сильно подавалась влво, точно въ пояс переламывалась, и казалось, что ей очень больно ступать, и что вотъ вотъ она упадетъ. Но она не падала, бжала впередъ, за другимя, все больше и больше отставая. Красный платокъ сползъ съ ея головы на плечи, сдыя косички распались и тонкими космами разввались по втру. Она бжала, переламываясь, и старымъ, хриплымъ, злымъ и жалобнымъ голосомъ, давясь, кричала:

— Да суды же, суды!.. Да куды жъ вы?.. Да лучше же суды…

Ее не слушали ни ребятишки, ни взрослые; вс бжали, дальше, впередъ, — и старуха тоже бжала. Ярко сверкалъ подъ затылкомъ ярко-красный платокъ, сдые волосы змились на немъ, и она бжала, отставшая, и жалобно, со слезами и злясь, звала, спотыкаясь:

— Да суды же, суды… да лучше же суды…

И потомъ скрылась, — послдняя.

— Ушли! — съ дикой радостью закричалъ вдругъ Абрамъ, оторвавшись отъ щели и схвативъ Розу за руку. — Насъ не замтили, ушли.

Онъ припалъ къ свтлой голов дочери и сталъ осыпать ее поцлуями.

— Ушли… ушли… Дитя мое… дочечка моя… Господь спасъ насъ, Господь защитилъ насъ! У насъ крпкій Богъ… У насъ крпкій и праведный Богъ…

— Чего ты кричишь? — сердито отозвалась изъ комнаты очнувшаяся Хана. — Что это за новыя моды такія, чтобы кричать!

Абрамъ замеръ, вытаращилъ глаза и положилъ палецъ на губы.

— Шш… тише… — прошепталъ онъ. — Пусть она не знаетъ, пусть ничего не знаетъ.

— Роза, отчего ты не пойдешь прогуляться? — недовольнымъ тономъ сказала больная. — Цлый день дома… Наднь новую форму, пойди, пройдись.

— Я пойду, мама.

— Пойди. Однься и иди…

Во двор, подъ самымъ окномъ, прокатилась громкая ругань Потомъ свистъ пронесся, топотъ… Что-то гулко ухнуло, раздался звонъ, крикливый плачъ разбиваемыхъ стеколъ. Нсколько камней и деревянныхъ обломковъ черезъ окно влетли въ комнату, ударились въ стну и упали на комодъ, гд стоялъ подносъ со стаканами и блюдцами. Красный, съ чернымъ закоптлымъ краемъ кирпичъ, мягко шлепнулся на постель Ханы. И показалось въ окн нсколько чужихъ фигуръ, весело и яростно ругавшихся…

Роза изъ сней метнулась въ комнату.

— Мама!.. Мама моя, мама!

Она бросилась къ матери, на полъ, обвила тонкими руками ея неподвижныя, налитыя водой, умершія ноги, и щекой крпко прижалась къ колнямъ. И надъ чернымъ хаосомъ звона, визга, треска, рева, лязга, надъ побднымъ рычаніемъ свирпвшихъ зврей, какъ одинокая чайка надъ клокочущимъ моремъ, билась, сверкая, дтская мольба:

— Мама моя… не трогайте маму… маму…

Шелъ. Шелъ, расширяясь, изъ улицы въ улицу, изъ дома въ домъ, изъ сердца въ сердце, шелъ черезъ людей, опустошающій, и всхъ, тысячерукій, ровнялъ: банкира съ нищимъ, младевца съ ветхимъ, съ несчастнымъ побднаго, притснителя съ рабомъ, — всхъ, какъ смерть, роввялъ, и всхъ топилъ въ бездонномъ ужас. Не разверзалась земля, не спускалась огневая десница съ небесъ, не вступался Господь, и все, что въ нихъ было нечистаго, злого и мрачнаго, исторгнулъ изъ ндръ своихъ адъ и влилъ человку въ душу. И несся человкъ чернымъ дьяволомъ, какъ темное проклятіе смерти, и смерть сялъ, и сялъ муку, — муку, какой не знала земля.

Цпенли евреи, застывали, и выраженіе дикое стояло въ мутныхъ, въ угасшихъ глазахъ. Не разговаривали, не двигались, не дышали… Потомъ, вдругъ, неизвстно почему, — отъ шопота, отъ шороха, отъ вздоха, отъ тни мелькнувшей, дикій вопль поднимался, бросались бжать, на бгу падали, валились съ лстницъ, летели съ балконовъ…

Но никто не преслдуетъ, никто не бьетъ… И убдившись, что тревога на этотъ разъ ложная, люди быстро стихали, снова сходились въ тайныя убжища свои, и опять только подавленные вздохи звучали, и только слышался неровный бгъ замиравшихъ сердецъ.

И такъ были вс неподвижны, безмолвны и блдны, что, казалось, не живые люди, а выходцы изъ могилъ сидять, и было странно, что видишь живыя одежды, а не блыя складки истлвшаго савана… Темныя искры безумія ложились на лица, и боясь его, и чтобы не видть его, люди отворачивались другъ отъ друга, смотрли въ сторону, закрывали глаза. Но и съ закрытыми глазами, но и черезъ опущенныя вки видли, чувствовали, ясно и рзко чувствовали холодный налетъ помшательства, — и на собственномъ я на чужомъ лиц,- и минутами, страхъ передъ нимъ и страхъ передъ тмъ, что должно свершиться, длался такимъ нестерпимымъ, что ужъ являлось жадное желаніе сойти съ ума поскоре, что укрыться въ черной пучин безумія хотлось сейчасъ же. И о самоубійств ласкала душу упорная мысль, и о собственноручномъ убійств дорогихъ и близкихъ людей…

Дрожатъ уже прочныя стны. Пришелъ ужъ кровавый разливъ. За окномъ онъ… И смотритъ безмолвно молодая мать на своихъ дтей, и безмолвно взывая къ Богу, — или въ изступленіи Его проклиная, — прощается съ ними. Мать ли убьютъ, дтей растерзаютъ ли, всхъ ли вмст зарубитъ уже красный топоръ?..

И въ послдней забот о дтяхъ, мать кладетъ дтямъ въ карманы хлбъ: если спасутся, убгуть, если нужно будетъ скрываться, гд нибудь одиноко таиться — за городомъ, въ плавняхъ, въ заросшемъ овраг, въ щеляхъ прирчныхъ обрывовъ, пусть не задушитъ ихъ голодъ…