Кровавый разлив
Шрифт:
Какъ будто пахнуло на двушку крыломъ своимъ будущее, — и было святое крыло это въ гимнахъ, въ сіяніи безсмертія, орошенное тьмою могилъ.
— Ты, можетъ быть, и права, сестра, — еще тише проговорилъ Пасхаловъ.
И опять всхъ трехъ охватило молчаніе, — глубокое, значительное, почти торжественное.
А потомъ заговорилъ Васильковскій, — тономъ звонкимъ и дланно веселымъ.
— Нтъ, правъ я… Если я отвтственъ за погромы, то въ неменьшей мр отвтственъ я и за землетрясеніе на японскомъ побережь. Да… и оба вы — чудаки… Да… А евреи?.. Я скажу вамъ, дти мои, что нтъ на свт публики боле живучей, чмъ евреи… Знаете ли вы, напримръ, дти мои, сію глубоко правдивую кантату:
Десять жиденятъ Дружески дятъ, Жаль, одинъ-то другъ Подавился вдругъ,другой потомъ утонулъ, третій застрлился, четвертый огурцомъ зарзался, и такъ дальше… Цлыхъ девять еврейчиковъ погибло, остался одинъ. Одинъ!.. И все жъ таки, черезъ годъ, — глядь! — и ужъ снова
Десять жиденятъ Дружески дятъ…— Константинъ!
Пасхаловъ быстро поднялся.
— Да, я Константинъ. — Васильковскій нахмурился и тоже всталъ. — Я Константинъ Васильковскій… И по случаю этой причины ухожу… Ну тебя совсмъ, Федоръ, — отъ тебя и отъ твоей сестрицы заболешь…
Васильковскій, красиво оскаливъ зубы, усмхался. Внутренно же онъ былъ хмуръ и очень золъ.
IX
Пасхаловъ шелъ внизъ, къ болоту. Иногда онъ останавливался, поднималъ глаза, обводилъ ими улицу, дома, далекій горизонтъ, бурыя хаты деревни Татарки на немъ, — и выраженіе унылаго недоумнія еще рзче становилось на его лиц… Везд люди, русскіе люди, они длаютъ обычное свое дло, торгуютъ, судятъ, лчатъ, пишутъ бумаги, работаютъ въ мастерскихъ и въ пол, все идетъ безъ большихъ измненій, по старому, какъ шло вчера, какъ годъ назадъ шло, везд русскіе люди беззаботно и спокойно длаютъ привычное дло свое, и онъ одинъ стоитъ отдльно отъ нихъ, стоитъ одинъ…
Онъ думалъ о томъ, что говорила мать о погром, о благожелательныхъ возраженіяхъ ей отца, и о томъ думалъ, что слышалъ сегодня на больничномъ двор… Онъ вспоминалъ голубые глаза Кочеткова, жалвшаго курицу, онъ негромко, но вслухъ, бормоталъ: «я выписалъ его, я его выписалъ», — и ясно, такъ отчетливо и ясно видлъ, что стоитъ одинъ, далеко и одинъ… И остре, чмъ когда-либо, сильне, чмъ во всю жизнь свою, чувствовалъ, что онъ русскій.
Вотъ идетъ онъ по улиц,- и никто на него ломомъ не замахнется. Онъ не прячется, и не дрожитъ… А они дрожатъ… Они въ тоск и страх вс дрожатъ…
И стало Пасхалову казаться, что если бы не былъ онъ русскимъ, что если бы испытывалъ онъ тотъ же страхъ и ту же тоску, легче бы было ему, много легче…
И продолжая свой путь, онъ сталъ рисовать себ, какъ сидитъ онъ, трепетный, въ комнат съ закрытыми ставнями, какъ ходитъ въ ней на цыпочкахъ, прислушиваясь къ далекимъ шорохамъ, какъ, пробираясь тихонько въ погребъ, въ далекій чуланъ, бросаетъ тамъ прощальные взгляды на окружающихъ его близкихъ и дорогихъ людей… Онъ такъ живо представлялъ себ все это, что начиналъ испытывать ужасъ, и отъ этого ужаса ему длалось какъ бы легко и пріятно…
Но вотъ мелькнула у него мысль, что онъ не иметъ права на этотъ облегчающій ужасъ: неси свое бремя!
Онъ не долженъ желать себ уменьшенія боли. Надо оставаться въ своемъ стан, надо держать отвтъ на все, что сдлали свои. Кровавую ношу ихъ надо нести, и сбросить ее онъ не иметъ права.
«Русскій»… Мелькали странныя мысли о час расплаты, и мелькало слово искупленіе. Усталый, подавленный, онъ не могъ овладть своей мыслью, не могъ развить ее до конца, какъ это было ему нужно. Въ тревожномъ сумрак души не могъ онъ найти лучъ для осіянія этой, какъ будто бы новой, какъ будто бы стародавней — съ весеннихъ дней, со временъ Мосейки, бившейся въ сердц, жуткой, радостной и милой мысли объ искупленіи. Но приходила она, но томила она, шелестла блымъ крыломъ, блые гимны пла, и твердила одно: грхъ народа твоего понесешь ты, понесешь кровавую ношу.
Пасхаловъ шелъ къ Абраму.
У него былъ планъ: больную Хану перевезутъ въ больницу, а старикъ и Роза укроются въ церковномъ дом, онъ предоставитъ имъ свой кабинетъ.
Но Абрама онъ не засталъ, а Роза, даже не подумавъ, предложеніе отвергла. Матери хуже, разставаться съ ней она не хочетъ, и сюда, — въ полуразрушенный домъ, въ заброшенный переулокъ, гд евреевъ почти нтъ, громилы не придутъ.
Пасхаловъ въ дикой тревог смотрлъ на двочку. Смотрлъ, и молчалъ, и прислушивался къ себ… И чувствовалъ, какъ въ ужас радуется сердце… Пусть остается!.. Пусть остается она здсь, — худенькая, блокурая двочка съ яснымъ лицомъ. И старый отецъ ея, и эта заплывшая, неподвижная, могилой обвянная Хана пусть остаются. Пусть вс они остаются здсь, — и то, что свершится, во всей полнот жестокости пусть свершится, во всей непонятной безмрности своей.
— Но вдь нельзя же быть увреннымъ, Роза!.. Вдь нельзя ни за что ручаться… Согласитесь…
Онъ смотрлъ въ чистые, голубые глаза блокурой двочки, смотрлъ на узкія плечи ея, на едва начинавшую формироваться грудь… Онъ убждалъ двочку и упрашивалъ…
— Согласитесь, Роза!
И не хотлъ, чтобы она согласилась. И не боялся, что она согласится. Онъ зналъ уже окончательно, что она не согласится, что Хана останется дома, и останутся дома Абрамъ и блокурая двочка. И то онъ зналъ, что случится съ ними ужасное, непоправимое…
«Но со мной ничего не будетъ… Но я буду жить»…
И острую муку, причиненную этой мыслью, смягчали только все т же неясныя грезы объ искупленіи, о безмрной тяжести кровавой ноши, которая ляжетъ на него.
— Да, это хорошо… И пусть двочка остается… Пустъ вс они остаются здсь…
… И вдругъ предсталъ передъ нимъ образъ сестры, — гнвный, строгій, карающій… «Господи, а что сказала бы она, — беззвучно простоналъ онъ тогда:- что сказала бы Наталья!..»
Нелпо-дикими, безумными и изуврскими показались вдругъ вс эти мысли о кровавой нош, о возможности и нужности искупительныхъ жертвъ. «Это безуміе… безуміе… я просто схожу съ ума»… И самъ себ онъ казался противнымъ и страннымъ…
Потомъ, нсколько успокоившись, онъ опять обратился къ двочк.
— Это необходимо! — твердо и ршительно сказалъ онъ: — вы обязаны… Рчь идетъ о вашемъ спасенія. Согласитесь, Роза!
— Я не соглашусь, — тихо проговорила двочка, вставая. — Я не соглашусь ни за что. — Она крпко сжала рукой край стола, и маленькій шестой палецъ, торчавшій у мизинца, отчетливо выдлился на темной клеенк. — Не хочу спасать себя!.. Какъ съ другими, такъ и съ нами…
Брови двочки сошлись; голубые, продолговатые глаза ея внезапно округлялись, и отъ огромныхъ искръ запылавшаго въ нихъ гнва они странно посвтлли…
— Зачмъ вы сюда пришли! — рзкимъ голосомъ прозвенла Роза. — Вдь вы не спрячете весь городъ въ своемъ кабинет… Если хотите намъ помочь, ступайте въ оборону. Возьмите револьверъ и защищайте… Защищайте васъ!..
Страннымъ образомъ она — такая изящная и хрупкая — сильно напоминала теперь неуклюжаго Абрама, когда онъ взволнованнымъ голосомъ говорилъ про Бога и его велнія; и въ то же время она казалась очень похожей — какъ младшая сестра — на чужую ей Наталью, суровую и требовательную…
— Розочка, согласитесь! — настаивалъ Пасхаловъ.