Круг общения
Шрифт:
B.K.: Ты пишешь, что «не отвечал ни на какие вопросы», а мое первое письмо было (не надо слез) наивной надеждой, что ты ответишь на мой вопрос – просто как старый приятель. Со своей стороны я отвечаю, что мое понимание «секулярности», равно как и «фундаментализма», не отличается от словарного. Чтобы изменить общепринятый смысл термина, принято создавать теории, ведущие к общепринимаемым изменениям. Борьба правозащитников за «право мыслить» предполагает, что тайный приказ «Слово и дело» реформируется властями/ нами/ими в не менее тайные – «Слово и мысль» (или даже – «Слово и метафора»). Блатная поэзия профанирует «правовые термины» варварски сладкими метафорами бедуина. Не исключено, что тебе, как и мне, знаком волнующий аромат брезжащего смысла, исходящий от еще неясного, только что возникшего перед глазами символа. От избранного случаем сочетания эмблем или слов. Ты прав! «Я понял тебя в соответствии с той моделью фундаментализма, которую сам исповедую», но при условии, что список кораблей мы заменяем списком метафор.
В.А.-Т.: Мир без метафор – метафора. Повторяю: никто не в состоянии ответить («с последней прямотой»!) на заданный тобой вопрос, включая тебя самого, тем более что в гуманитарной сфере предложение и спрос не имеют той власти, какой они наделены в экономике. И если для кого-то это сюрприз, то этот «кто-то» до сих пор пребывал в счастливом неведении. В философии главное – не тот или иной спекулятивный ответ, а во-про-ша-ни-е. Ответ – потребительский товар; вопрошание – имматериальный труд. Спрашивая, мы совершаем акт философствования (философской рефлексии), в то время как индустрия расхожих ответов всегда на грани банкротства. Почему это так, обсуждается в одном из моих старых текстов, где сказано следующее: «Спасение слов и вещей в их невнятности, в том, что каждый идиоматический текст – это „чемодан с двойным дном“. Мир проницаем, но не весь: инстинкт самосохранения делает его менее прозрачным, чем нам бы того хотелось. Есть мнение, что „текст [визуальный или лексический] выживает только тогда, когда он одновременно переводим и непереводим… даже в пределах одного языка“. По-видимому, в искусстве должны угадываться слепые аллеи – автохтонные зоны, делающие его переводимость частичной и тем самым сохраняющие ему жизнь. Конспиративность, кстати, залог верности „текста“ самому себе, своей идентичности».
P.S. Прости, я в цейтноте.
В.К.: Уважая твой цейтнот, посылаю короткое признание в счастливом неведении. Зачем модернисты разрушили китч – последнее убежище оптимизма? Ты подал очень интересную мысль: если, как ты сказал в одном из старых текстов, «инстинкт самосохранения делает идиоматический текст менее прозрачным», то (в эпоху борьбы с терроризмом) за стремлением просветить чемоданы с двойным дном стоит инстинкт саморазрушения. Спасибо.
Жаль, что в обмене мнениями не участвовал Меламид. Восполнить этот пробел поможет отрывок из разговора, записанного на пленку в 1993 году.
А.М.: Будущее – это смерть, но жизнь симметрична. Мы рождены из того, чего с нами не было, и идем к тому же, когда нас не будет. Принципиальной разницы между тем, когда нас не было, и тем, когда нас не будет, нет. Поэтому можно сказать, что смерть впереди, и можно сказать, что смерть сзади. Если мы движемся между двумя смертями, то чем больше прошлое, тем меньше будущее…
В письме от 7 ноября 2011 года Комар отождествил первый том «Мертвых душ» Гоголя с соц-артом, а второй – с соцреализмом. Хронология не играет роли, ибо соцреализм – это феникс, «всегда уже» сгоревший и «всегда уже» возрожденный из пепла. Художник представил писателя в образе homo sacer – святого мученика, «впавшего в будущее, в соцреализм второго тома «Мертвых душ», и по ходу дела напомнил, что они с Меламидом «концептуальные эклектики». Иллюзия близости разобщенных миров, о которых здесь идет речь, завораживает. И в то же время вызывает тревогу, поскольку концептуализм и соцреализм – взаимоисключающие понятия (за вычетом казуальных созвучий, совпадений, ассоциаций). У советской художественной продукции, при всем ее разнообразии, один и тот же заказчик. Полис во все времена был средством концептуализации жизни, и советский режим – если забыть о масштабах репрессий – мало чем отличается от других механизмов власти. Маргинальная художественная среда всегда предлагает свой собственный вариант концептуализации, в результате чего Полис и nuda vita (термин Джорджио Агамбена) меняются местами.
Однако к «биополитическим» практикам этот виртуальный обмен прямого отношения не имеет. Различие еще и в том, что в случае московского концептуализма переход из прелингвистического состояния в лингвистическое коснулся не самой жизни (zo"e), а жизни искусства63.
В заключение позволю себе вернуться к тому, с чего начал, а именно к характерному для Комара и Меламида методу присвоения официальной риторики и пафоса коллективных высказываний. В режиме индивидуального восприятия это обретает новую идентичность (соц-арт). Пример – послание, полученное 25 декабря 1997 года:
Дорогие Маргарита и Виктор Тупицыны!
Поздравляем вас, бескорыстных служителей прогрессивного искусства, с праздником. Желаем вам отменного здоровья, нескончаемых успехов, беззаветной преданности общему делу и непоколебимой верности идеалам добра и справедливости.
Комар и Меламид.
60
Состояние застоя – наиболее благоприятная среда для латентных мутаций, для возникновения и воспроизводства множественности (multiplicity).
61
«Индивидуальное зрение» – правовое понятие, гарантирующее возможность воспринимать увиденное «независимо от соседа».
62
См.: Виктор Тупицын. Виталий Комар и Александр Меламид: первый разговор // Он же. Другое искусства. М.: Ad Marginem, 1997.
63
Нельзя также забывать о различиях между субъектом и объектом концептуализации. Соцреалисты занимались репрезентацией «биополитики» в рамках государственного заказа, в то время как режимы концептуализации были прерогативой Полиса. Теперь мы имеем дело с «биогламурной» концептуализацией.
Эдуард Лимонов
В начале 1970-х годов я знал Лимонова как автора стихов, позднее вошедших в сборник «Русское»64. Одной из несомненных удач того времени можно считать поп-эпос «Мы – национальный герой» (1974). В дальнейшем Лимонов написал несколько значительных книг, включая роман «Это я, Эдичка» (1979)65. В 1984 году журнал «Мулета» напечатал его филиппику «Поэт-Бухгалтер» (в адрес Иосифа Бродского), а в 1985-м – рассказ под названием «On the Wild Side» («На дикой стороне»), где персонаж по имени Алекс как две капли воды похож на художника М. Шемякина. 10 июля 1975 года в газете «Новое русское слово» (Нью-Йорк) была опубликована моя статья «Слово о модернизме». Сейчас этот текст кажется несколько наивным и немного напыщенным, однако он произвел впечатление, и в один прекрасный день ко мне пришел Бродский, с которым я не был знаком, и просидел весь вечер, а когда уходил, назвал свое имя, добавив, что его прислал Эдуард Лимонов. Лимонову в моей статье понравился пассаж про Хлебникова, а Бродскому – про «антагонизм между лидером александрийской поэтической школы – «модернистом» Каллимахом и поэтом-кикликом Аполлонием Родосским». С Лимоновым меня связывали приятельские отношения: мы жили в одном и том же эмигрантском отеле на 28-й улице (отель Лэйтем). Там же «квартировались» поэт Генрих Худяков и писатель Юрий Мамлеев с женой Машей. Лимонов познакомил нас (т. е. меня и мою жену Маргариту) с Вагричем Бахчаняном, у которого мы часто встречались, причем всей группой: Мамлеевы, Худяков, Лимонов с Леной (Еленой Щаповой) и мы с Маргаритой. На одном из таких вечеров Эдик зачитал абзац из статьи «Слово о модернизме» и попросил дать ему интервью («в том же духе») для газеты, с которой он в то время сотрудничал.
Вот этот абзац. И вот это интервью:
«Целые полосы в истории русской культуры были сопряжены с одним и тем же трагическим обстоятельством: искусству углубленного зрения отводилась вспомогательная роль по отношению к высказываниям – концепциям или идеям. Идеям, часто красивым и иногда правильным, но к творческой кухне все же прямого отношения не имеющим. Удивительно, как порой наш русский идеалистический максимализм оборачивается невероятным прагматическим хищничеством. От муз мы требуем спасения души, от Христа – содействия в удовлетворении сочинительского тщеславия, а от художника – непременного социально-нравственного арбитража. А ведь искусством, как и верой в бога, нельзя сервировать прагматизм. Искусство – не сарафан, не фрак и не сутана, его невозможно примерить в ателье, а также пришить к нему пуговицу или хлястик. В этом смысле оно бесполезно, а потому и прекрасно, т. к. нет ничего полезнее бесполезного. И совершенно ясно, что в художественном произведении властвуют сугубо свои, имманентные законы – похожие на подобья из области реальной жизни, но всего лишь похожие. Как правило, те произведения искусства, в которых „все, как в жизни“, в наибольшей степени безжизненны и лживы. Критикуя софистов, Сократ открещивался от лжецов-прагматиков, жертвующих идеальным во имя общественно-полезного правдоподобия».
Интервью с поэтом и математиком В. Агамовым-Тупицыным (Эдуард Лимонов. Новое русское слово. Нью-Йорк, 27 июля 1975 года).
Э.Л.: Почему вы уехали из СССР?
В.А.-Т.: У меня не было другого выхода. После «бульдозерной» выставки 1974 года, в организации которой я принимал участие, мне было предложено выступить с разоблачением «намерений» ее устроителей и тем самым «спасти репутацию страны». Предложение было сделано дирекцией института, где я работал старшим научным сотрудником, и, отказавшись его выполнить, я лишился работы. После увольнения ко мне домой пришел сотрудник органов госбезопасности и взял расписку о согласии не давать частных уроков. «Если будете давать уроки, то придется платить налоги (налог, по его словам, почти равнялся заработку). Но не вздумайте водить нас за нос, вас все равно засекут». С другой стороны, регулярно являлась милиция под предлогом проверки, не нарушается ли паспортный режим. Во время «бульдозерной» выставки, после того как меня арестовали и избили в машине, я сидел в КПЗ, где убедился в ненависти низших чинов, которые прямо заявляли, что если дать им волю, они бы нас в клочки разорвали. И тогда я почувствовал, что если где-то там наверху что-то качнется, то исполнители перейдут любые возможные рамки. Все это привело к мысли, что пора уезжать. Для меня понятие Родины заключено в людях, близких по образу мыслей, языку и культуре. Я полагал, что смогу вывезти этот багаж в самом себе.