Чтение онлайн

Лолла предупредила Вестмана и других членов правления, она не скрывала от них, что Абель, по ее мнению, уехал насовсем. Спрашивается, что теперь делать? Не говоря уже о том, что Лолла служила на «Воробье» буфетчицей, она вдобавок владела большинством акций, словом, ей было отнюдь не безразлично, чем все кончится. Так что пусть правление действует.

Они прождали весь первый день Троицы. Абель не дал о себе знать телеграммой и вообще не объявился. На второй день «Воробью» предстояло выйти в обычный рейс, а капитана у него не было. Конечно, можно было снова пригласить Ульрика, но, единожды избавившись от него, они не очень-то жаждали получить его обратно, уж слишком он буянил. Оставалось попросить штурмана Грегерсена, пока суд да дело, вести пароход, а Лоллу — исполнять обязанности буфетчицы.

Штурман Грегерсен был в плохом настроении и с ходу начал отбрыкиваться: у него болит горло, приходится полоскать его коньяком.

Да, отвечали они, но за лето горло болеть перестанет.

— Будем надеяться, — сказал Грегерсен угрюмо. Он злился, что посторонние люди позволяют себе рассуждать о его горле.

— На том и порешим, — сказали они.

Нет и нет. Грегерсен желал сперва все хорошенько обдумать.

— Но «Воробей» должен выйти завтра в семь часов.

Грегерсен, досадуя на их настырность:

— Ладно, я согласен, но ненадолго, учтите. Вы спорите с больным человеком, а у меня слишком болит горло, чтобы заводить долгие разговоры. Но так уж и быть, раз сказал, значит, возьмусь. А кто будет меня подменять?

Кто-нибудь из команды, думалось им, к примеру, старший матрос. Выбирайте сами.

Дело наладилось, все вроде наладилось. Грегерсен за капитана, а подменяет его Алекс. Он проработал меньше других, но проходил на «Воробье» уже тринадцать месяцев и знал все, что знают другие. Вдобавок он был вежлив и хорош собой, и его можно было приспособить продавать билеты. Черт подери, если не Алекс, то кто же?

Но потом все затянулось. Надолго затянулось. Прошла одна неделя, другая — и никаких перемен. Так могло продолжаться лишь в одном случае: если Грегерсен сдастся и будет постоянно выполнять капитанские обязанности. Все зависело от Грегерсена. И случилось небывалое: за лето у Грегерсена наступило значительное улучшение, то ли от морского воздуха, то ли от полосканий коньяком. Словом, он не отказался заменять капитана, а буфетчица и Алекс тоже ни от чего не отказались.

Но ситуация не во всем была благополучной: Грегерсен и не думал тратиться на капитанскую форму, он даже не нашил третий золотой шнур на свою штурманскую куртку, а потому и у штурмана по имени Алекс не было ни малейших шансов обзавестись хоть одним шнуром. Алексу же не нравилось продавать билеты пассажирам в матросской робе, несговорчивые порой вообще не желали отдавать деньги человеку без единой нашивки. А ко всему прибавилась и еще одна, довольно сложная проблема: до сих пор Алекс оставался вместе с командой, но теперь он получил повышение и мог рассчитывать на место штурмана в салоне. Как человек вежливый, он ничего не требовал, но попросил официанток замолвить за него словечко. Буфетчица сказала «нет». Отказ дошел до Алекса, когда он уже три месяца проходил в штурманах, и это был жестокий удар. Он напомнил, что женат не на ком-нибудь, а на Лили, даме, которая в свое время была кассиршей на лесопильне. Тогда тем более нет, сказала как отрезала буфетчица, тоже мне, Лили, нашел чем хвастаться. Ближе к Рождеству Алекс начал прикидывать, не стоит ли ему обратиться с жалобой в профсоюз.

Словом, все у него шло наперекосяк и во всем не везло! Грегерсен не перебирался в капитанскую каюту, Алекс соответственно не мог перебраться в штурманскую. Ну и, наконец, игра в карты. Мог ли он, заделавшись штурманом, по-прежнему играть в карты с командой? Чтобы бывалые матросы Леонарт и Северин насмехались над ним и предлагали ему определить высоту солнца.

Однако хуже всех пришлось буфетчице фру Бродерсен. Прежде она была матерью капитана, ну пусть не матерью, а мачехой, была леди, а теперь она стала просто буфетчицей, и не более того. Она была дама начитанная, образованная, с хорошими манерами, рослая и представительная, элегантно одетая, гордая, держалась с достоинством и не общалась с каждым-всяким, а теперь все грозило стать по-другому. В дни больших развлекательных выездов находились даже пассажиры, которые считали вполне возможным, чтобы она сама подавала кому кофе, кому полбутылки вина, они-де уже давно заказали. Она выслушивала их наглые требования, не говоря ни слова в ответ. Коль скоро она не желает общаться с каждым-всяким и без толку болтать языком, ей остается только молчать. Перестав быть членом семьи самого капитана, Лолла вообще утратила прежнее положение. Она страдала. И Грегерсен, и Алекс только выиграли — их и в чине повысили, им и жалованье прибавили. А чего достигла она? Дождавшись конца лета, она пошла к молодому Клеменсу.

Лолла вполне могла обратиться к Ольге и спросить совета у нее, но пошла она к молодому Клеменсу.

Он выглядел таким же, как и прежде, учтивым и обходительным, хотя, возможно, чуть более счастливым, чем в прошлый раз. Он показал ей все книги, которые дожидались ее, а их набралось очень много, он не торопился расставлять их по местам, рядом с прежними книгами, пока она их не просмотрит.

За такую трогательную заботу она могла лишь учтиво поблагодарить и сделать заинтересованный вид. Но пришла-то она с другой целью, и пусть он извинит ее за то, что она отнимает у него время. Так вот, нельзя ли немного посвятить его в ее личные дела?

Ну конечно же, о чем речь! Она сегодня и впрямь выглядит удрученной.

Лолла улыбнулась:

— Зато вы как раз наоборот.

Ну что о нем говорить… Дела у него идут неплохо, ему поручили вести несколько больших дел, одно из них он только что выиграл, между прочим, благодаря полюбовному соглашению. Так что он на жизнь не жалуется. А как она?

— Капитан Абель… он уехал.

Об этом Клеменс уже слышал. Удивительная личность.

— Сбежал, — продолжала она. — По-другому я это назвать не могу.

А ей в общем-то надоели и работа, и сам корабль, как же ей теперь быть?

Клеменс правильно ее понял, он ни на секунду не подумал, что она намерена поступить к нему в услужение. Или все-таки подумал? Представьте себе, на какое-то короткое, удивительное мгновенье эта мысль промелькнула у него в голове. Он растерялся.

— Да, мы все можем задать себе вопрос — как нам теперь быть? — сказал он и добавил: — Милая Лолла.

Но ей-то как быть?

Молчание.

Между прочим, она, может, не откажется от рюмочки вина, раз уж пришла к нему?

Лолла, залившись румянцем:

— Вы… вы, верно, шутите?

Но ведь она приносила ему кофе и пирожное на пароходе, и с ее стороны это было так любезно, он до сих пор не забыл. И раз уж она пришла, он сходит за бутылкой.

С этими словами Клеменс встал.

— Ну зачем же вы сами?

— Пустяки.

Но Лолла поднялась и пошла за ним следом. Она еще с прежних времен не забыла, где у них стоит вино. Можно она ему подсобит?

Они принялись за дело, на пару отыскали полбутылки портвейна, и Лолла внесла ее на подносе. Кивнув друг другу, они выпили.

Да, пояснил он, ему теперь приходится самому кое-что делать по хозяйству. Регина-то ушла.

— Вот как?

А потом она и вовсе обручилась. Правда, теперь к нему ходит Регинина бабушка, вафельщица. Она приходит каждый день к завтраку. Обедает он где-нибудь в кафе, а на ужин сам себе берет что-нибудь из кладовой.

Лолла только головой покачала.

Ничего страшного, нужды он не терпит. Да они и не об этом собирались говорить. Уж не намерена ли она уйти с «Воробья»?

Да, она и об этом подумывает.

— Так, так, — сказал Клеменс и смолк. Он прекрасно понимал, что она пришла не за советом, а просто чтобы поговорить с живым человеком. И такое ли уж это безумие уйти с «Воробья»?

— Такое ли уж безумие? — повторила она. Да, у нее есть место на корабле, и занятие, и заработок, и будущее. Но ей стало там как-то неуютно.

Уж не думает ли она о каком-нибудь другом месте?

Думать-то думает, но, как бы это получше сказать, не наглость ли с ее стороны, что она думает о собственной лавке?