Чтение онлайн

Даже просто интеллектуальное осознание того, что мы нечто большее, чем наша настоящая личность, побудит нас к странствию по пути самопознания. Увидев однажды, что мы не есть эта жизнь, мы должны спросить себя: “Кто я? Если я не просто эта жизнь, значит, я Сверхдуша?” Но если Сверхдуша сама включена во вмещающую ее Сверхсверхдушу и если этот процесс повторяется неизвестно сколько раз, мы не можем просто принять Сверхдушу как свою истинную индивидуальность, но должны смотреть еще глубже.

Поиски нашей настоящей личности приводят к развитию уровня сознания, традиционно ассоциирующегося с седьмой чакрой. Если мы не просто эта жизнь, то мы и не жизни, которые были до нее и которые будут после. Если мы не эта личность, значит, мы и не Сверхдуша. Мудрецы, прошедшие по этому пути до нас, говорят, что в конечном итоге мы — Само Бытие. Мы — Сатчитананда, Бытие-Сознание-Блаженство, проявляющееся в пространстве и времени. Узнав однажды эмпирически, что это, правда, мы одновременно узнали и о том, что телесно-мозговая индивидуальность и Сверхдуша — не что иное, как формы, которые принимает Сознание на пути, называемом Существование-как-форма. Это уничтожение иллюзии и пробуждение к нашей Истинной Природе. Это просветление.

Было бы, ошибкой принимать концепцию чакр слишком линейно и думать, что просветления сознания можно достичь только после того, как последовательно раскроются все чакры, от низшей до высшей. Иногда так и происходит, но это не обязательное условие, потому что индивидуальность, оказывающаяся над просветлением, — это индивидуальность, существовавшая до просветления. Я уже — Бытие-Сознание-Блаженство, хотя, возможно, в этот момент еще не осознаю этого.

Если у реинкарнации в этой фазе жизни человека есть цель, то ее можно определить как эмпирическое открытие нашей Истинной Природы. В этом действии мы вновь обретаем свою подлинную индивидуальность, обнаруживаем свою целостность, свою общность со всем, что существует. В этом опыте все страхи растворяются, все желания удовлетворяются, все полученные на нашем пути раны излечиваются. Те, кто прошел через подобное переживание, говорят, что оно стоит того, хотя и многого потребовало для своего осуществления. Эти люди утверждают также, что подобный опыт — не окончание развития, а, скорее, точка транзита. С этого момента нашей эволюции инкарнация в пространстве и времени больше не нужна. Мы вольны идти туда, куда захотим.

Хотя, безусловно, узнать правду о себе, существуя в духовной сфере, было бы проще, но, видимо, осознание ее в физической форме наполнено особым смыслом и имеет большее значение. Пробудиться к Истинной Природе, существуя на физическом плане, — значит не только продвинуть свое личностное развитие, но и сделать определенный вклад в коллективный эволюционный процесс, частью которого мы являемся [120] . Возможно, именно здесь наша личная эволюция сливается с эволюцией видов. Если в итоге весь вид придет к осознанию своей Истинной Природы, стоит ли сомневаться в том, что в курсе истории произойдет крутой поворот к восхитительному будущему.

Условия нашей жизни в долинах времени почти неизбежно приводят к тому, что мы рассматриваем физический мир как “реальный”. Они учат нас отождествлять себя с нашим физическим Я и, следовательно, подвергать сомнению существование за могильной чертой. В течение последних двухсот лет это сомнение повсеместно было усилено философией, поддерживаемой наукой, но явно пошедшей дальше нее, поскольку она утверждает, что физический мир — единственно существующий или, по крайней мере, контролирующий все сущее.

В последние столетия единственным общественным институтом на Западе, сохранившим видение нефизической духовной вселенной, была религия: христианство, иудаизм и ислам. В то время как метафизический натурализм все глубже проникал в западную культуру, они одни продолжали учить нас, что, когда тело перестает существовать, нужно ждать неожиданностей. Только они сохранили взгляд на человеческую жизнь как на нечто большее, чем физическое существование, и не ограничивали ее роль во Вселенной цепью превратностей судьбы. К сожалению, их мировоззрение не настолько широко, чтобы вместить в себя реинкарнацию. Вместо возрождения западные религии учат, что хотя мы и бессмертны, но лишь несколько десятков лет из этого вечного существования живем на Земле. Как бы то ни было, но настоящие жизни — эти, и то, как мы проведем вечность, всецело зависит от нашего поведения здесь и сейчас. Однако не все верующие на Западе разделяют такой подход. Есть побочные течения, которые находят реинкарнацию самым подходящим для себя взглядом на жизнь. Это хасидизм внутри иудаизма, суфизм внутри ислама и гностические секты внутри христианства. Тем не менее, в основном западная религиозная мысль поддерживает философию одного жизненного отрезка.

Неудивительно, что многие люди, воспитанные в западной религиозной традиции, настороженно относятся к реинкарнации. Обнаружив, что светские исследования убедительно свидетельствуют в ее пользу, они с беспокойством воспринимают необходимость приведения своих верований в соответствие с новыми открытиями. Я наблюдал метания многих моих студентов, прошедших через это суровое испытание. Чем глубже были их религиозные корни, тем больший дискомфорт они испытывали. Многие предполагают, что реинкарнация — это восточная концепция и, следовательно, неизбежно противоречит западной теологии. Иногда у них появляется неприятное ощущение, что, просто рассматривая свидетельства возрождения, они предают свою веру и, возможно, рискуют своим спасением, хотя как студенты не могут не чувствовать потребность изучать любые гипотезы, возникающие на основе свидетельств. Ирония заключается в том, что чаще всего и сильнее всех страдают те, кто сочетает изрядные интеллектуальные способности с естественной духовной приверженностью идеям той веры, в которой они родились и воспитывались.

Вопросы, возникающие в аудитории, повторялись из семестра в семестр: доказывают ли свидетельства реинкарнации, что истинными являются восточные религии, а западные — ложны? Буду ли я вынужден под давлением этих свидетельств выбирать между западной и восточной интерпретациями жизни? Предаю ли я свою веру, допуская существование реинкарнации?' Совместима ли реинкарнация с христианством? Что представляло бы собой христианство, если бы включило в свою концепцию реинкарнацию?

Хотя в моей группе были представители всех трех западных религий, большинство студентов все же воспитывались в христианских традициях. Следовательно, чаще всего обсуждалось христианство. Поскольку многие читатели данной книги являются приверженцами христианской веры, эта глава посвящена проблеме “христианство и реинкарнация” и рассматривает возможности, которые открывает реинкарнация для этой религии. Я считаю себя более компетентным в этих вопросах, хотя изучал не только христианство, но и иудаизм, неплохо знаю ислам. Однако по своему воспитанию и образованию я все же лучше всего знаком с христианской теологией и христианскими чувствами.

Позвольте мне вначале заявить: я верю, что реинкарнация вполне совместима с христианской верой и что христианство может включать в себя реинкарнацию без всякой угрозы утратить свои отличительные признаки. Более того, я не сомневаюсь, что это только укрепит и усилит христианскую мысль.

На мой взгляд, реинкарнация представляет собой важное недостающее звено в западной теологии. Несмотря на вековые теологические дискуссии, проблема страдания, по сути, на Западе так и осталась неразрешенной. Теологи никогда не могли удовлетворительно объяснить, ни зачем существует страдание в созданной милосердным Богом Вселенной, ни почему оно так неравномерно распределено. С другой стороны, несправедливость жизни продолжает подтачивать нас изнутри и подрывать доверие к христианскому видению мира. Хотя, полагаю, эти проблемы возникают в первую очередь от приверженности философии “одноразовости жизни”. Когда христиански теологи приняли точку зрения, что не существует исторического прецедента нашей настоящей жизни, они отбросили причинные связи, придающие жизни многозначительность. В результате они оказались не в состоянии понять смысл страданий в пределах единственного жизненного цикла, и у них не оставалось другого выхода, кроме как возложить бремя этой непостижимости на плечи Бога, где оно покоится до сих пор.

Не правда ли, какая горькая ирония: христианство учит, что Бог — это любящее, великодушное и заслуживающее безграничного доверия существо. И все же именно Он отбирает у нас ключ, помогающий осознать эту любовь. Мы искренне хотим доверять иудео-христианскому Богу, но нам очень трудно избавиться от скребущего душу сомнения. Как может бесконечно любящее и могущественное существо причинять человечеству боль, обрекая многих на мучения? И не имеет никакого значения, избавлен ли от трагедии лично я, — даже если одна человеческая жизнь испорчена, такому Богу нельзя полностью доверять.

Если мы проживаем только одну жизнь, как можно назвать Бога, создавшего такие чудовищные условия, справедливым? Аргумент, что наши судьбы отражают предвидения Бога и, следовательно, оправданы, совершенно неубедителен, поскольку приводит к безнадежно замкнутому кругу. Наши выборы отражают личность, которую — в схеме одной жизни — Бог создал из “ничего” и за которую ответственен именно Он. Не слишком убеждают и утверждения, что все мы заслужили проклятие за некий первородный грех. Тогда почему не все искупают его? Если Бог защищает и спасает от рока только некоторых, где же его справедливость, не говоря уже о сострадании? Наши чувства оскорблены такой несправедливостью, — так неужели Бог менее чувствителен?

Пока мы ограничиваем себя рамками мировоззрения одной жизни, иудео-христианский Бог остается для нас загадкой. Бремя непостижимости Бога настолько тяжело, что грозит расколоть всю теологическую иудео-христианскую доктрину. Возможно, по этой причине, несмотря на отсутствие официального одобрения, 24 % протестантов и 25 % католиков, опрошенных в Америке в 1981 году, уже приняли идею реинкарнации [121] .

Мои студенты-христиане, выступавшие против реинкарнации, знали, что исторически христианство отвергало эту идею, но только немногие знали, когда и почему это произошло. Однако большинство считали, что события прошлого не могут помешать им вернуться к этой теме. Когда же они столкнулись с многочисленными свидетельствами в поддержку реинкарнации, то ключевой проблемой для них стали не исторические прецеденты, а вопрос, совместима ли реинкарнация с главными догматами христианской веры. Не вступает ли она в противоречие с чем-то важным, не ослабляет ли чего-то существенного, укрепляет ли христианское восприятие того, что есть конечная истина и жизненные ценности?