Чтение онлайн

Мы позавтракали. Холодная свинина, говядина и козлятина. Они не решались пользоваться огнем здесь, за тем исключением, что изредка в лечебных целях жгли серу в углу, где лежали больные. Кроме часовых, никто не выходил из подвала наружу. Здесь было, наверное, пятьдесят или шестьдесят человек, запертых под землей на крутом склоне горы Тайгет. Старуха ходила по лагерю, как она его называла, точно царица, отдавала приказы женщинам, мягко разговаривала с тем или иным мужчиной, время от времени удалялась в маленькую комнату, отгороженную в подвале, — видимо, ее личное помещение. Узнать о том, утро сейчас, вечер или полдень, можно было только по тому, что так говорили другие (часто они не могли прийти к согласию). Что днем, что ночью было одинаково сумеречно, и одинаковый белесый туман поднимался от коптящих светильников. Люди либо молчали, либо спокойно беседовали, внезапно разражаясь смехом без всякого повода.

Большую часть первого дня я проспал, и когда наконец выкарабкался из сна, то вовсе не почувствовал себя окрепшим — просто замучился валяться на жесткой койке. Беззубый старик, заметив, что я пошевелился, подошел ко мне. В лагере было очень мало стариков. Наверное, он владел каким-то полезным искусством, но я так и не узнал каким.

— Есть хочешь? — спросил он и улыбнулся.

— Я завтракал, — ответил я. Завтрак все еще лежал у меня в желудке, холодный, как морской туман.

— Когда это было. Остальные с тех пор уже успели пообедать. Я тебе чего-нибудь принесу.

Согнувшись, он отошел, двигаясь так же бесшумно, как и все они, и тут же вернулся с тарелкой холодного жирного супа. Я притворился, что пью его.

— Долго ты пробыл в тюрьме? — спросил он.

— Пару месяцев, — ответил я.

Он разочарованно покачал головой.

— Гиблое место.

Я кивнул и еще раз отхлебнул супа. Он был отвратителен, хуже, чем тюремная еда.

— Агатон жив? — спросил я.

Он непонимающе поглядел на меня.

— Такой толстый старик, — сказал я. — Провидец.

— А!

Он не знал. Никто не знал, кроме «нее». Он указал в сторону старухиной комнаты.

— Он там.

— Могу я его увидеть? — спросил я.

Он улыбнулся.

— Никто туда не входит. — И затем: — Ну, правда, приходит лекарь.

— Все еще приходит? — спросил я.

Он кивнул.

— Значит, Агатон должен быть жив.

— Может, и так, — произнес он с сомнением.

Но я был в этом убежден. Не так-то просто прикончить старого ублюдка. Он обещал сплясать на моей могиле. Я намеревался поддержать его в этом.

Наверное, облегчение, которое я испытал после слов старика, сделало меня общительным.

— Иона, она ваш предводитель? — спросил я.

Он стрельнул в меня глазами. Несомненно, у нее была какая-нибудь дурацкая кличка, как и у остальных. Весь мир свихнулся на этой детской забаве.

— Один из предводителей, — наконец ответил он.

— Я думаю, в ней действительно есть что-то, — сказал я. — Учитель частенько рассказывал мне о ней.

Он кивнул и кивал довольно долго. Я знал людей этого типа. Из тех, кто заставляет вас думать, что они мудры и знающи, и потому всегда держат вас в ожидании. Я лично подозреваю, что они просто считают секунды, как актеры.

— Унаследовала от отца, — наконец сказал он и опять кивнул. Я тоже кивнул. — Несгибаемый человек был, кремень. Воевал против целого мира. — Старик хитро улыбнулся, словно за его словами крылся некий подтекст. Он медленно поднял палец, отсчитывая секунды, затем лукаво погрозил им. — Рассказывают, он как-то соревновался в беге со своим десятилетним сыном. Малыш счел себя достаточно взрослым, чтобы обогнать старика-отца. Они бежали босиком полмили по дороге, усеянной острыми камнями, и старик нахлестывал несчастного мальчишку бичом с самого старта. Но ты думаешь, он уступил ему, позволил мальчику себя обогнать? Нет, господин! Нахлестывал его на каждом шагу, а потом, когда ноги мальчика уже были сплошь изодраны, старик отнес его домой.

Он кивал и улыбался.

— Да, поистине воплощение мужества, — вежливо сказал я.

Он кивнул.

— Жил высоко в горах.

Я готов был прекратить разговор. Меня тошнило от его всезнающих взглядов. Но старик медлил, и поэтому я спросил:

— Он действительно сражался — войны и прочее?

— Во всем мире не нашлось бы никого, на чьей стороне он бы согласился сражаться. Он все еще жил по законам, которые они установили у себя в горах девять столетий назад, каждый наравне с другими. — Он покачал головой. — Да, господин, это был бунтарь-одиночка.

Пока он рассказывал, она вышла из своей комнаты и теперь переходила от группы к группе, о чем-то с ними беседуя. Старик заметил ее — до этого он сидел спиной к ней — и умолк. Она и сама немного походила на величавую статую. Через минуту старик забрал мою тарелку и ушел. Поговорив с последней группой — с больными, старуха повернулась — почти явственно можно было услышать каменный скрежет — и вернулась к себе в комнату.

Я лежал, опираясь на локоть, и наблюдал за людьми. Они ничего не делали, просто сидели и лениво болтали. Они жили так уже долгое время, и никаких изменений, кроме разве что болезни, не предвиделось. Их уныние наполняло склеп, как чад от светильников. Те, кто выходили наружу, — помоложе и поотчаяннее — держались обособленно. Остальные жаждали историй, рассказов об убийствах или о том, как их едва не схватили, и когда один из бойцов проходил мимо, они спрашивали: «Ну, Паук, что было сегодня ночью возле складов?» Боец улыбался, качая головой, и шел дальше. Это тоже была своего рода игра. Меня так и подмывало начать их передразнивать. Долгие разговоры вел только слепой гигант, и говорил он не о войне. Он сидел на грубой низкой деревянной скамье, положив руки на колени и склонив косматую голову, возвышаясь над окружающими, как медведь, и рассказывал о своем детстве. Люди сидели на каменном полу, задумчиво улыбались и кивали. Я слушал вполуха, думая о своем собственном нелепом детстве — я бегу позади матери, иногда спотыкаюсь, катится корзина, катятся яблоки, а мое сердце тоскует по округлостям спартанских девушек.

— Расскажи про Змея, — сказал кто-то. Прозвище Доркиса. Люди справа от меня говорили тихо, так что я слышал не все слова гиганта. Я встал и подобрался поближе.

— Змей, — сказал он, улыбаясь, и медленно покачал головой. Затем возвел глаза к потолку и стал серьезен. — Единственный верующий человек, которого я знал, — сказал он. — Он любил бога всем сердцем и душой, но он также любил человека. — Он сделал паузу, как жрец, чтобы слова прозвучали весомее. Это был язык, которого никто из них — детей революции — не понимал. — Он молился перед тем, как начать есть. Вот так. — Он сделал вид, что держит в руках чашу, и наклонил голову. Я испытывал сильное желание закрыть голову руками и завыть, но решил быть мужчиной. У него получалось не столь плохо, как могло бы быть. — Всемилостивый Зевс, — сказал он с глубоким чувством, — отец всего человечества, прости нам всю нашу глупость и ненависть. Побуди нас быть добрыми и милосердными к врагам нашим, а более всего — к самим себе. Научи нас жить в мире с противоречиями и выведи нас своими неисповедимыми путями из темных пучин бессмысленности и отчаяния. Насытив наши беспокойные, страждущие тела, научи нас любить их во всем их разнообразии.

Склонившись, гигант застыл, как камень. Он плакал, вспоминая вождя. Из слепых глаз текли слезы.

— Он никогда не был милосердным к спартанцам, это уж точно, — весело сказал лысый человек рядом с гигантом.

Слепой не смог ответить: скорбь и ярость сжимали ему горло. Я отошел.

Когда вечером все стали укладываться спать, я снова увидел тонкую светловолосую девушку, которая сражалась вместе с мужчинами. Она прислонилась к стене в самом темном углу, сама по себе, не желая, видимо, присоединяться ни к мужчинам, ни к женщинам. Я уселся у стены напротив и стал наблюдать за ней. Удивительно, как долго она могла оставаться в одной и той же позе, не шелохнувшись. Я хотел подойти к ней, но не мог найти повода. И, по правде говоря, я ее побаивался, хотя ей было не более семнадцати лет. Мне вспомнилась ее грудь, которую я увидел после нашего освобождения во время купания, и мои мысли назойливо возвращались к этому воспоминанию. Лицо ее было прекрасным — только каким-то жестким; тверже камня. Почему женщина, которая купала меня, отвела мою голову? Предупреждение?

Я неотступно думал об этом, то гадая, почему все ее избегают, то прикидывая, какими словами мне будет простительно нарушить ее уединение. Неужели это она убила нашего тюремщика? Я так и не пришел ни к какому выводу, не успел подойти к ней. Меня прервали. Старуха Иона появилась в дверях своей комнаты и стояла, обводя глазами подвал. Увидев меня, она подошла.

— Демодок?

Я кивнул.

Ведьмины глаза разглядывали меня в полумраке.

— Может, мне следует сказать «Верхогляд»? — Она улыбнулась, и — поразительно — под жуткой маской на мгновение мелькнули черты давней приятельницы Агатона.