Чтение онлайн

Прекрасный город — шумный от грохота роскошных повозок, гомона разноязыкой толпы, споров теологов и речей политиков; пестрый и яркий, как волчок, от множества навесов, палаток, груд товаров, корзин, безделушек, кружащих в танце девушек, фокусников… Но, впрочем, я не об этом.

Мне пришлось изрядно попотеть, чтобы выяснить, где можно разыскать жену Агатона. И неудивительно. Одетый в лохмотья, с лицом, серым от болезни, я к тому же говорил на диковинном чужеземном наречии и пользовался непонятными словами. Но в конце концов мне повезло. Я нашел однорукого старика-лоточника, беглого илота; полдня я бродил за ним по улицам, пока он распродавал свой товар, и только после этого он соизволил отвести меня к ее Дому, вернее — дворцу. Раньше в нем жил Филомброт, а теперь там святилище. Тука занимает несколько больших комнат в глубине здания. Рабов у нее нет, только двое старых слуг. Стражники попытались отогнать меня от входа, но я не уходил, и они оставили меня в покое. В конце концов мне удалось упросить ее служанку выслушать меня, хотя в тот момент я не знал, что это ее служанка.

— У меня послание жене Агатона, — сказал я. — От Агатона.

Старуха окинула меня недоверчивым взглядом. Лицо у нее было похоже на треснувшее копыто. Я вытащил сверток с пергаментными свитками и, развернув его, показал ей. Должно быть, она подумала, что я сумасшедший. Ничего себе послание от Агатона! Не говоря ни слова, она ушла, и я решил, что она больше не появится. Однако вскоре она вернулась.

— Сюда, — сказала она. Я последовал за ней.

Мы шли по широким, залитым солнцем переходам, минуя огромные залы, которым, казалось, не будет конца; повсюду стояли стражники, сновали государственные чиновники, служители натирали до блеска мраморные полы и внушительные расписные кресла, в которых некогда сидели Филомброт, Солон и Писистрат. Всюду были выставлены скульптурные изображения Филомброта, величественного, как премудрый Аполлон, документы, которые он подписал, предметы, которыми он пользовался, и барельефы, изображающие моменты его жизни. Здесь, в его доме, даже Солон и великий Писистрат казались пигмеями по сравнению с ним. Наконец мы очутились перед запертой дверью. Старуха подняла железный крюк, открыла дверь и с поклоном пропустила меня вперед. Дверь глухо захлопнулась за нами, словно дверь в гробницу.

— Подожди здесь, — сказала она.

Я прождал час. В огромной, обставленной изысканной мебелью комнате, где, судя по всему, давно никто не жил. Но ни пыли, ни других признаков запустения там не было. Только безжизненная чистота: на блестящем полу лежали неподвижные пятна закатного света, льющегося из оконной ниши, где стояла еще одна статуя Филомброта, неподвижные ковры, столы и стулья в белых чехлах, а в дальнем углу — я аж вздрогнул, будто увидел призрака, — ее арфа, тоже неподвижная и безмолвная. Я подошел к ней и дотронулся до дерева. Золото и орех, казалось, излучали некое знание. Арфу тоже не мешало бы прикрыть тканью, как столы и стулья, подумалось мне. А может, Тука все еще иногда играет на ней в одиночестве в этой нежилой комнате с зачехленной мебелью? Я коснулся пальцем струны, совсем легонько, но звук взорвал тишину так, что я подскочил от испуга.

И вот наконец послышались шаги, сперва вдалеке, потом ближе. Они замерли за маленькой дверью слева от арфы, но, как мне показалось, прошло еще немало времени, прежде чем дверь открылась. В густой тени на пороге стояла женщина. Она долго разглядывала мои лохмотья, потом наконец сказала:

— Я — Тука.

— Меня зовут Демодок, — сказал я.

Ее голос поразил меня. Застенчивый, мягкий. Она выглядела гораздо моложе их — Агатона, Ионы.

— Боюсь, что мы не знакомы. Верно?

— Да, — сказал я. — Последние три года я был учеником Агатона.

Молчание, потом вопрос:

— Как он там?

— Он умер три дня назад.

Я заметил, как в тени взметнулась к груди ее белая рука.

— Понятно, — ровным голосом сказала она. И немного погодя добавила, будто специально для меня: — Очень жаль.

Она снова надолго замолчала. Тут до меня дошло, что она и не собирается заходить в комнату, на свет, где я мог ее разглядеть. Что ж, она права. Выгляжу я ужасно и к тому же смотрю на нее с нескрываемым любопытством.

— Я принес вот это, — сказал я, протягивая ей сверток со свитками. Она на мгновение замерла в нерешительности, затем протянула руку и взяла сверток. Ее пальцы без всякого отвращения развернули грязную тряпку, в которую были завернуты свитки.

— А остальные пропали? — спросила она.

Я не сразу понял, что она имеет в виду.

— Нет, это не часть той книги, что у него была, — сказал я. — Книга погибла. Это то, что он написал в тюрьме. И еще… херня, которую писал я. — Едва это слово сорвалось у меня с языка, как я был готов огреть себя по башке. Но было уже поздно, и я поспешно продолжил: — Я бы, конечно, вынул свои записи — я так и хотел сделать, — но потом я подумал, что… — А что, собственно, я подумал?

— Не извиняйся. Благодарю. — И она повернулась, чтобы идти. — Ты голоден?

— Я ел, — сказал я. — Не беспокойтесь!

— Нет. Будь добр, подожди здесь. Я сейчас пришлю Персею.

Она ушла, оставив дверь открытой. Я ждал. Через несколько минут вернулась старуха-служанка, вид у нее был еще более подозрительный и недружелюбный. Она кивнула мне, и я пошел за ней через маленькую дверь и дальше по длинному коридору — в отличие от других не устланному коврами и пустому, если не считать одного бюста Филомброта и статуи Афины Паллады, богини-покровительницы городов. Мы вошли в большую светлую комнату с окнами, выходящими в сад, за которым виднелся виноградник. Я узнал пологий склон и террасу с каменными столами и скамьями, где полвека назад Тука чуть не убила маленького мальчика на тележке. Лужайка была меньше, а склон более пологим, чем я себе представлял. Небо над виноградником, там, где холм резко обрывался, было таким синим, что казалось выкрашенным. Старик, стоявший у кустов, ее второй слуга, сердито посмотрел на меня.

— Она хочет, чтобы ты остался здесь, — сказала служанка и вышла, прежде чем я успел остановить и спросить ее зачем. «Остаться, чтобы поесть или переночевать? — гадал я. — Поживем — увидим». Я выглянул в окно, но, кроме лужайки, столов и виноградника, не заметил ничего знакомого мне по рассказам Агатона. Хижина Клиния — по идее, она должна быть за кустами, которые подравнивал старик-садовник, — очевидно, давным-давно развалилась; не видел я и ничего похожего на круглую беседку, о которой говорил Агатон. Я сел. Мебели в комнате почти не было — только ложе с тяжелыми, кисловато пахнущими подушками, два резных стула, когда-то очень красивых, но теперь весьма ветхих, и стол, на котором стояли кувшин и чаша. Странно. Ведь Филомброт был богат как Крез. Интересно, что она сделала с такой кучей денег?

Спустя Некоторое время вновь появилась старуха, на этот раз с едой — свежими фруктами, вином и каким-то пряным мясом, которого я никогда не пробовал, — и опять не успел я ничего у нее спросить, как она исчезла. Взявшись за фрукты, я увидел, какие у меня грязные руки. Тем не менее я поел. Как только я закончил, сразу вошла служанка, будто она все время наблюдала за мной через щель в стене. Боясь, что она снова уйдет, я быстро сказал:

— Большое спасибо. Все очень вкусно. Теперь я, пожалуй, пойду.

Она встревоженно покачала головой.

— Ты не должен уходить! — сказала она и исчезла.

Все это становилось забавным. Вернее, было бы забавным, если бы не одно странное чувство, не дававшее мне покоя, чувство, что этот старый хитрец Агатон все нарочно подстроил. Разумеется, он не мог этого сделать, однако такое ощущение не покидало меня. Думаю, оно будет преследовать меня всю жизнь и время от времени давать о себе знать. Я так и видел, как он ковыляет от одного окна к другому, восклицая: «Чудесно! Прекрасно! О всеблагие боги!» И тут же подыгрывал самому себе: «Мы так рады, что тебе здесь нравится!» В моем воображении он был, как всегда, живой — подвижный и неуловимый, как солнечный зайчик. Он осматривал стены, так что лохмотья его разлетались в разные стороны, и делал вид, что ужасно удивлен, обнаружив пыль на спинке стула. Ну разве мог он умереть?

Я все ждал и ждал. Дурацкая ситуация. Ему бы понравилось. Наконец-таки появилась служанка. Судя по всему, она невзлюбила меня и никак не могла поверить, что я имею какое-то отношение к дому Филомброта. Застыв в дверном проеме, она сказала:

— Хозяйка велела узнать, не нужна ли тебе ванна.

— Я бы не отказался, — робко ответил я.

Она, как ни странно, отнеслась к этому вполне благосклонно.

— Тогда пойдем.

И вновь я последовал за ней. Меня так и подмывало передразнить ее походку — топ-топ, — но я решил вести себя прилично. Мы спустились по лестнице и, пройдя по коридору, вошли в комнату с выложенным плитками полом, маленькими окошками под потолком и двумя золотыми кранами в виде львиных голов на стене. Никогда еще я не видел такой комнаты. Старуха зажгла светильники, неохотно, как мне показалось, — было не так уж темно, — и открыла краны, чтобы наполнить водой… бассейн, надо думать. Из одного крана шла холодная вода, из другого — кипяток. Потом старуха вышла, закрыв за собой дверь, и я разделся. Пока я мылся, она заглянула в комнату и утащила мою одежду. И только через несколько часов — мучимая виной, я полагаю, — она принесла мне новый наряд.