Чтение онлайн

И потом в немногие и мучительные часы сна он стонал, скрежетал зубами и вскрикивал: "Полк, за мной! Серией! Открыть бомболюки!.." Ему все снилась черная дьявольская лава…

Но вот к исходу третьей недели войны постигла и самого командира полка тяжкая доля. День тринадцатого июля едва не стал для него последним.

Его самолет был подожжен вражескими истребителями, он все делал, чтобы сбить пламя, но уже перед землей, когда огонь лизнул лицо, сбросил фонарь, приподнялся с сиденья и рванул на груди кольцо. И к счастью, при раскрытии купол парашюта выдержал огромный динамический рывок.

Глаза его заплыли от ожогов, и он не мог видеть людей, голоса которых возникли, как в тумане. Сперва сознание уползало от него, потом он снова услышал голоса и наконец понял, что говорят о нем.

— Надо бы его похоронить по-христнански, — проговорил старик, вздыхая. Другой — молодой голос — возразил:

— Что вы, диду! Нельзя… Он еще живой!

— И вправду, дышит. А обгорел-то как, сердешный! Все одно не жилец.

Второй голос, голос явно мальчика, опять запротестовал:

— Как это? Не грех вам, диду? Он ведь живой, наш. красный летчик. Помочь бы, спрятать его?..

Дед на это лишь раскряхтелся, стал кашлять. Но тут послышался женский голос.

Ульяновского куда-то понесли, он то и дело терял сознание. Когда очнулся, почувствовал запах сена.

Он оказался в сарае у колхозницы Багрицевой и ее пятнадцатилетнего сына.

Врача в деревне не было, и никто не мог определить степень ожогов у больного. Особенно сильно пострадало лицо: все в волдырях, заплывшее, глаз не было видно. С рук пришлось срезать перчатки вместе с кожей. С такими же муками с него снимали и сапоги. Со слезами на глазах женщина и ее сын делали это с величайшей осторожностью, стараясь хоть как-то уменьшить страдания несчастного, но ожоги оказались так обширны, что в течение нескольких суток летчик был на грани смерти.

Не имея медикаментов, Багрицевы лечили его народными средствами. В течение многих суток, сменяя друг друга, Багрицевы не оставляли Сергея Алексеевича ни на минуту.

В деревне Спасское был староста, назначенный оккупантами. Он знал, что Багрицевы прячут советского раненого летчика, но не выдал немцам. Трудно сказать теперь, что руководило им. Может, и не утраченное до конца человеческое чувство. Может, и страх перед местью партизан…

Так или иначе, а хочется склониться в земном поклоне перед героизмом простой русской крестьянки и ее сына. Это они, рискуя в течение многих недель жизнью, сумели выходить Ульяновского, вернуть ему здоровье, после чего он попал к партизанам, а спустя еще некоторое время перелетел на Большую землю и вернулся в строй дальнебом-бардировочной авиации.

Позже, когда наши войска освободили Белоруссию, командование авиации дальнего действия выступило с ходатайством перед Верховным Советом о награждении Багрицевой. Вскоре в деревню Спасское прибыл член военного совета АДД Григорий Георгиевич Гурьянов и вручил отважной патриотке боевой орден Красной Звезды.

Случай свел Сергея Ульяновского с Вениамином Зенковым. К тому времени, когда Ульяновский вернулся к летной боевой работе, Зенков уже был командиром бомбардировщика Б-25. Нередко он выполнял и инструкторскую работу, проверяя у летчиков технику пилотирования.

…Когда с Зенковым рядом в пилотской кабине оказался Сергей Алексеевич Ульяновский, Вениамина поразил его мрачноватый вид, усугубленный следами ожогов на лице.

— Не удивляйтесь, — сказал он Зенкову, — я ведь горелый.

Полетав с Сергеем Алексеевичем, Вениамин убедился, что «горелому» под стать самому проверять у него технику пилотирования: несмотря на годичный перерыв, опытный летчик летал превосходно.

В войну бензин особенно экономили, старались не тратить на тренировочные полеты, когда в них не было острой необходимости. Так было и с Ульяновским: в течение двух-трех дней освоив новый для себя самолет Б-25, он уже смог на нем отправиться в качестве командира бомбить врага в районе Смоленска.

Вскоре Ульяновский стал командиром полка, а Зенков его заместителем. И всю войну они были с Ульяновским неразлучны. Позже, когда Ульяновского назначили командиром дивизии АДД, Зенков, уже командир полка Б-двадцатьпятых, принял на себя обязанности заместителя комдива.

Петр Алексеенко перед войной, был линейным летчиком Гражданского воздушного флота. Работая в Ростовском аэропорту, летал по всей стране. Товарищи его помнят, на каком счету был Петр Тимофеевич. На стене аэровокзала в Ростове висел тогда плакат: "Равняйтесь на Алексеенко! Летайте так, как летает Петр Алексеенко!"

Но вот обрушилась война, и Петр Тимофеевич, опытный летчик "всепогодных полетов", оказался в военно-транспортном отряде по связи с партизанами.

Алексеенко сделал много вылетов в тыл врага, и все его полеты по доставке оружия, боеприпасов и медикаментов в условленные точки, когда приходилось ночью садиться на ограниченные, наскоро подготовленные и недостаточно ровные площадки, скупо обозначенные кострами, он выполнял блестяще.

Не менее важную работу, потребовавшую от него исключительного мужества и умения или, прямо скажем, героизма, он выполнил, летая через Ладогу в осенние дни и ночи 1941 года в осажденный Ленинград, подвозя туда продукты, боеприпасы, вывозя оттуда больных, раненых, детей. Генерал Говоров высоко ценил эту работу Петра Тимофеевича и по его просьбе подарил летчику свою фуражку (артиллерийскую) и маузер в деревянной кобуре. Петр всю войну очень гордился этой говоровской фуражкой. Не расставался он и с маузером.

На втором году войны, когда Владимир Васильевич Пономаренко летал уже командиром корабля Пе-8 в дивизии АДД Викторина Ивановича Лебедева, в третьей декаде августа последовала команда готовить несколько кораблей к налету на Берлин.

Конечно, к августу сорок второго года враг уже был существенно отброшен от Москвы. Но фронт все еще оставался в каких-нибудь трехстах километрах и был в шесть раз ближе к Москве, чем к Берлину.

Я смотрю на карту оккупированной немцами в ту пору Европы, представляю себе громадную мощь тогдашней авиации вермахта, ослепляющую силу тысяч прожекторов над важнейшими центрами гитлеровской Германии, огромный вес снарядов тысяч зенитных пушек, вездесущность щупалец радарных установок… Прикидываю: им, нашим летчикам из АДД, чтобы достичь Берлина и возвратиться, требовалось пролететь по меньшей мере 3600 километров, пробыть в воздухе над территорией врага около одиннадцати часов. И все эти одиннадцать часов — на высоте 7500 метров, не снимая ни на секунду кислородных масок. Прекрасно представляю, как леденели постепенно их тела, пристегнутые к креслам на многие часы: на корабле Пе-8 не было герметических кабин — их тогда еще вообще не было — и температура в самолете, как за бортом, держалась около минус сорока градусов. При кислородном голодании нельзя делать резких движений, нельзя, как на земле в мороз, попрыгать, разогреться. И пусть ты в меху, пусть на тебе "весь табель" теплой спецодежды, — холод все равно в конце концов пробирается к самому твоему сердцу…

Однако эта опасность грозит тебе, когда в воздухе многие часы сидишь недвижно, тихо и убаюкивающе урчат моторы. А стоит попасть в грозу, в сгусток прожекторных лучей, почувствовать стон напряженного металла, воспринять явственно сквозь грохот двигателей разрывы тяжелых снарядов, — и сердце вмиг зальется жаром, движения станут четкими, голова ясной, воля непоколебимой: "Надо пробиться, достигнуть цели во что бы то ни стало!"

Да, поистине неистребима жизненная сила в этих людях! Именно такие и подобрались одиннадцать человек в экипаже капитана АДД Владимира Пономаренко.

Накануне вылета Владимир долго не мог заснуть. Расквартированы они были в дачной местности, примерно в трех километрах от аэродрома, и гудящие всю ночь самолеты их дивизии не давали ни на минуту заснуть. Под самое утро тяжелый сон как бы притиснул его к подушке.

Проснулся довольно поздно, взглянул по привычке в окно на небо, увидел на нем высокие перистые облака. Погода — лучше не придумаешь!

Днем можно было отдыхать, а дома не сиделось, не было никакой возможности отвлечь себя от предстоящего полета. "Пойду проверю механиков, узнаю, как там у них дела".