Чтение онлайн

Это непомерное стремление к анонимности не имело никакого отношения к делам Уилфорда, которые, во всяком случае внешне, выглядели респектабельными и абсолютно законными. Не вызывалось оно и чувством неловкости, испытываемой им в обществе, потому что в соответствующем окружении Уилфорд мог быть вполне компанейским парнем. Его отстраненность была совершенно особенной — от нормальной застенчивости ее отличала глубоко запрятанная агрессивность, злобная скрытность, и связана она была скорее не с природой его деятельности, а с его характером и происхождением, тем загадочным происхождением, которое он так старался скрыть.

Справочник «Кто есть кто в Америке» сообщает, что родился он в Солт-Лейк-Сити, штат Юта, 4 ноября 1927 года — через шесть недель после того, как Джадсон вывел в эфир Си-би-эс. Больше справочник не сообщает никаких сведений, кроме имен родителей Уилфорда, Эндрю и Марсиль, и его третьей жены, Сары Рузвельт Уилфорд. Упомянут один сын от предыдущего брака, но дочь не названа. Указано, что он учился в двух колледжах, но не указано, что он не получил высшего образования. Остальная часть заметки сводится к перечислению его должностей в компании и упоминанию членства в клубе «Нью-Йорк атлетикс». С его именем не связаны никакие награды, увлечения, побочные занятия или публикации — ничего, что могло бы отличить дельца номер один в области классической музыки от второго вице-президента какого-нибудь аграрного банка в Висконсине. Деловым партнерам, которые могли бы прочесть «Кто есть кто», он пожелал представить свою жизнь лишенной красок, характера и убеждений.

Уилфорд лишь однажды рассказал о своих родителях — в интервью, данном корреспонденту «Нью-Йорк таймс» Стивену Э. Рубину с высот «Коламбия артистс менеджмент». Он говорил о «несчастном» детстве, о том, как отчаянно пытался понять свое место. «Мой отец был греком, мать — мормонкой, — исповедовался он. — Я никак не мог понять, кто же я. Для мормонов главное — семья, но если ваш отец исповедует греческое православие, то семьей это уже не называют. Автоматически вы не можете приспособиться к этому. Эту проблему я для себя так и не решил» [402] . Подобные откровения, больше никогда не повторявшиеся, указывают на то, что Уилфорд переживал период глубокого самоанализа. Он недавно развелся, еще не обзавелся новой женой и только что занял руководящий пост. Может быть, в это время он проходил курс психоанализа, в который всегда свято верил. «Я всегда интересовался и занимался психоанализом. И я понял, что это мне очень помогало в делах», — признавал он позже [403] .

Столкновение культур в семье сильно повлияло на формирование личности Уилфорда, тем более что обе культуры были автократичными. Мормоны — мессианская секта, появившаяся в Америке и руководимая таинственным советом старейшин. Они собирают данные о населении по всему миру, видимо, с целью предъявить права на души граждан, вошедших в их списки. Основатели секты, скрываясь от преследований, нашли убежище в штате Юта, где Церковь Святых Последнего Дня приобрела статус почти что государственной религии. Греческое православие, напротив, — старозаветный живописный реликт, доставшийся нам в наследство от Византии, где мощное священство было неразрывно связано с руководством страны. Обе веры, исповедовавшиеся в семье Уилфордов, поддерживают концепцию власти, манипулирующей сознанием людей.

Роналд, будучи вторым из семи детей, всецело подчинялся воле властного отца. Эндрю Уилфорд приехал в Америку в начале Первой мировой войны четырнадцатилетним мальчиком. Он поселился в Юте, где имелась небольшая греческая община, поменял имя и нашел работу. Его дети так никогда и не узнали настоящее имя отца. «Мы знали только, что оно начиналось с "Б" и было очень длинным», — рассказывала Дженис Уилфорд, вторая жена Роналда [404] . Когда Роналд и Дженис поехали в отпуск в Грецию, Эндрю запретил им общаться с родственниками и искать дом предков. Эндрю Уилфорд никогда не встречался с невесткой, хотя она часто слышала его голос с характерным греческим акцентом по телефону. Она, в свою очередь, получила от Роналда предупреждение — никогда не ездить в Солт-Лейк-Сити. Она так и не узнала, что он там скрывал, но чувствовала, что он унаследовал от отца патологическую страсть к секретности. Многие иммигранты, приезжавшие в Америку, имели за спиной темное прошлое; иногда их грехи отбрасывали тень и на следующее поколение.

Чтобы показать себя типичным американцем, добившимся осуществления своей мечты, Роналд Уилфорд всегда подчеркивал, что его детство прошло в бедности, а отец работал то ли сторожем, то ли уборщиком. Однако те, кто был знаком с Уилфордами, говорили, что семья жила «в хорошем доме, характерном для среднего класса, на оживленной улице делового района Солт-Лейк-Сити». Пианист Грант Йоханнессен [405] *, также уроженец Солт-Лейк-Сити, говорил: «Он вовсе не производил впечатления мальчика из бедной семьи» [406] . Эндрю Уилфорд был прорабом уборщиков и сторожей, работавших на богатых греческих промышленников, которым принадлежали отели и кинотеатры. «Роналд рассказывал мне, что его отец ездил на кадиллаке и дружил с некоторыми очень богатыми греками, но потом у него возникли проблемы с налогами», — рассказывала Дженис.

Может быть, Уилфорды и испытывали финансовые трудности, но они смогли отправить сына в колледж. Мать, родившаяся в Америке мормонка с немецкими и шведскими корнями, хотела, чтобы он получил профессию, и Роналд летом 1945 года поступил в университет штата Юта. Однако он был слишком нетерпелив, чтобы сидеть на лекциях по бизнесу и ждать свидетельства о высшем образовании. Он предпочитал реальный бизнес обществу преподавателей.

Летом 1945 года в Солт-Лейк-Сити проводили торжественный парад в честь вернувшихся с войны героев. Летом 1946 года город снова вышел на улицы, чтобы приветствовать Гранта Йоханнессена, вернувшегося домой после триумфального дебюта в Карнеги-холле с Нью-Йоркским филармоническим оркестром под управлением Джорджа Сэлла [407] *. Теперь двадцатипятилетний Йоханнессен должен был дать ряд концертов в родном штате. «Мой друг Гейл Пламмер, бывший директор симфонического оркестра Юты, вел курс маркетинга в колледже и рассказал мне об одном из своих учеников, — вспоминал Йоханнессен. — Он сказал: "Этот парень ни черта не понимает в музыке, но у него есть все, чтобы стать музыкальным агентом". И в то лето Гейл отправил его со мной на гастроли».

Пламмер не преувеличивал. Роналд Уилфорд никогда в жизни не был на концерте и не играл ни на одном музыкальном инструменте. В автобусах, перевозивших их из одного маленького городка в другой, студент донимал пианиста расспросами о музыке и музыкальном мире. «Он постоянно о чем-то спрашивал, он хотел узнать мое мнение о музыке и о моих коллегах. Сам он никогда особенно не любил музыку. Мы ездили по колледжам, я играл первый концерт в десять утра, потом переезжал в другое место и снова играл в восемь вечера. Это неплохая тренировка — играть в нескольких дюймах от расставленных коленок здоровенных футболистов. Роналд Уилфорд оказался прекрасным попутчиком. Больше всего меня поразила его работоспособность. Я подумал про себя — вот человек, который сможет хорошо заработать в этом бизнесе» [408] .

Предсказания судьбы — обычное дело в штате Юта, и в то лето пианист, глубоко заглянувший в душу студента, смог увидеть его будущее. Может быть, Роналд Уилфорд не обладал музыкальными способностями и не испытывал особых чувств к музыке, но ему предстояло добиться больших успехов именно в музыкальной сфере. Вернувшись в Солт-Лейк-Сити, Йоханнессен связал Уилфорда со своим агентом в Нью-Йорке, бывшим музыковедом по имени Дэвид Рубин, который «находился в затруднительном положении и нуждался в помощнике». Уилфорд оставил колледж, женился и открыл в Солт-Лейк-Сити контору, чтобы продавать артистов Рубина оркестрам и общинам на тихоокеанском побережье. «В бизнесе его называли Греком» [409] , — вспоминал Филипп Харт, тогдашний директор оркестра в Портленде, штат Орегон. Это недружественное прозвище свидетельствует о том, что менеджеры считали Уилфорда неумным и, вероятно, не доверяли ему. Ему предстояло еще многому научиться.

В 1948 году он перебрался в Нью-Йорк, оставив жену и дочь. Дэвид Рубин, сделавший его равноправным партнером в фирме «Рубин энд Уилфорд», говорил, что к моменту их знакомства Уилфорд уже был разведен. В этот короткий промежуток времени между победой в войне и подъемом маккартизма артистическая жизнь в Нью-Йорке била ключом, и, наверное, найти звезд и развить их карьеры в этом городе было проще, чем где бы то ни было в мире, — новые Бернстайны, Стерны, Клайберны ждали своего часа. Но крупные агентства обладали отличным нюхом на талант, и на долю «Рубин энд Уилфорд», за одним или двумя исключениями, приходились середнячки. Ни один из партнеров не мог заработать приличные деньги. «Они жили сегодняшним днем, — рассказывала Мэри-Энн Цейтлин, чей муж Цви, скрипач, был клиентом Уилфорда. — Настоящие звезды шли в "Коламбию", а им доставались крохи. Роналд делал все, что было в его силах, просто чтобы выжить» [410] .

«Роналд мог отлично продавать товар и управлять такого рода фирмой, но он не привел к нам ни одного артиста» [411] , — говорил Рубин. Это замечание очень существенно. Уилфорд мог продать пакет ангажементов менеджеру с тихоокеанского побережья, но ему не хватало блеска, чтобы привлечь внимание утонченных исполнителей классики.

Фирма распалась через пять лет, причем, как подчеркивает Рубин, на весьма дружеских условиях. А друзья Уилфорда рассказывали, будто он, будучи в отъезде, узнал, что Рубин привез на гастроли пианиста Вальтера Гизекинга, запятнавшего себя связями с нацистами. Уилфорд, как симпатизирующий грекам антифашист, отказался участвовать в сделке и разорвал партнерство по принципиальным соображениям. Если эта версия правдива, то ее трудно соотнести с будущим союзом между Уилфордом и самым могущественным нацистом от музыки, но на пути его восхождения к вершинам было столько поворотов и противоречий, что именно такой ход событий и мог, как это ни парадоксально, иметь место.