Кто я для тебя?
Шрифт:
— Конечно, у меня есть женщина. — Гилберт развязно хохотнул. — У каждого мужика должна быть ладная бабенка.
Затем разговор прекратился, потому что начался массированный обстрел, и уже невозможно было расслышать друг друга. Стены блиндажа ходили ходуном, несколько раз снаружи раздавался грохот — снаряд попадал в бетонную кладку, но она держалась. Пока. Любой взрыв мог стать для солдат последним. С каждой минутой усиливалось ощущение, что они в ловушке. Даже Гилберту было жутко, что уж говорить о людях, запертых в замкнутом помещении, замерших на границе жизни и смерти.
Нервы сдавали у всех, а молодые новобранцы, впервые попавшие на фронт, были особенно уязвимы. У паренька с фото начался истеричный припадок. Он рвался наружу, прочь из затхлого помещения, больше похожего на гроб.
— Мы все умрем здесь! — визжал он.
Гилберт схватил его, удерживал, а новобранец вырывался с поразительной для его тщедушного тела силой, которая вполне могла сравниться с нечеловеческой силой страны.
— Пусти меня! Я хочу наружу! — На его губах выступила пена, в лице почти не осталось ничего человеческого.
— Туда нельзя, бестолочь! Верная смерть! — орал Гилберт. — Тебя ведь ждет Луиза! Забыл!
Но парень уже ничего не слышал и ничего не помнил, им овладел животный страх.
Блиндаж в который раз основательно тряхнуло, Гилберт покачнулся, буквально на секунду ослабил хватку, но этого оказалось достаточно. Новобранец ужом выскользнул из его рук и ринулся к выходу. Раскинув руки, точно в полете, с глупой улыбкой на губах, он выбежал за дверь.
Гилберт рванулся следом.
Грохот. Взрыв. И ему в лицо летят кровавые ошметки. Луизе больше некого ждать.
Гилберт вернулся в блиндаж и до конца обстрела зорко следил за остальными новобранцами. Он не ощущал скорби, в конце концов, война есть война. Он был рожден на поле боя и постоянно видел смерть. Вот только еще никогда она не была такой жестокой и бессмысленной. Пасть не в славной битве, сойдясь лицом к лицу с врагом, оплачивая своей жизнью победу, а просто сойти с ума от безысходности и самому броситься под огонь. Погибнуть зря. Потому что наступление немецких частей на этом участке фронта в итоге в очередной раз захлебнулось.
Война на два фронта разрывала Германию на части, случилось то, что предсказывал старик Отто, которому повезло умереть до начала этой бойни — молодая страна просто не могла сражаться со всей Европой. Гилберт часто вспомнила об этом мудром политике, которого он пусть и недолюбливал, но уважал. А еще о Фридрихе и Семилетней войне, когда ситуация была почти такой же.
Забавно, что теперь один из тогдашних врагов Гилберта, самый упорный и непримиримый, был его союзником. Но толку от Родериха было мало. Не потому, что он не умел воевать, за годы вражды Гилберту пришлось признать полководческие таланты вечного соперника. Однако они не могли помочь, когда твоя Империя разваливается на части. Подчиненные Родериху народы не хотели умирать за него, дезертировали, бунтовали. Поэтому после ряда неудач, братья Байльшмидт были вынуждены поддерживать своими войсками все его операции. С этого времени Гилберт стал чаще бывать на Восточном фронте.
Здесь он волей неволей сталкивался с Эржебет. Конечно же, она была рядом с мужем на всех военных советах, смотрах и парадах. Зная ее характер, Гилберт не сомневался, что она еще и сама водит свои войска в атаку. Если за прошедшие годы Родерих окончательно не сделал из нее кисейную барышню.
Гилберт смотрел на Эржебет издалека и сам не понимал, что чувствует. Ему хотелось обнять ее, зарыться лицом в ее пушистые волосы, вдохнуть свежий аромат зеленых яблок и пряных степных трав. Хотелось забыть о войне рядом с ней. Вообще забыть обо всем, об их размолвках и ссорах, сейчас казавшихся такими глупыми.
Но в то же время он не мог заставить себя посмотреть ей в глаза. Позорное малодушие, страх снова получить нож в сердце. И еще Родерих все время маячил рядом. Как же, ведь он теперь законный муж!
И Гилберт старался не пересекаться с Эржебет. Едва она прибывала на военный совет, он спешил уйти, не заботясь о благовидном предлоге — просто разверчивался и исчезал за дверью. Он не хотел ее видеть. И в то же время был готов все отдать за одно только свидание.
Однажды летом, на Восточном фронте Гилберт ехал на встречу с братом, чтобы обсудить план готовящегося наступления.
Стояла удушающая жара. Брошенная деревня тонула в раскаленном мареве, как в желе. Здесь уцелело лишь несколько домов, остальные превратили в труху неизвестно чьи орудия. Скорее всего, постарались все, ведь населенный пункт уже столько раз переходил из рук в руки.
Сейчас линия фронта сдвинулась, и в деревне можно было расположиться, не боясь взлететь на воздух. В одном из домов, который когда-то был усадьбой местного дворянина, устроились офицеры, в том числе и Людвиг.
Гилберт притормозил возле парадного входа: он колесил вдоль линии фронта на личном автомобиле, чтобы иметь возможность как можно быстрее оказаться там, где горячее всего.
Гилберт прекрасно водил, да и вообще любил машины, которые стали ему своеобразной заменой боевых скакунов. Он даже дал имя своему черному автомобилю с изображением прусского орла на дверях — Грозный. Вместе они побывали во многих передрягах, и на капоте даже красовались боевые шрамы — следы от пуль.
Гилберт выбрался из автомобиля, у парадной лестницы уже ждал Людвиг.
За последние годы он, без того строгий и немногословный, стал совсем мрачным. Гилберт даже не сомневался, что младший брат винит себя за все ошибки в этой войне и сильно переживает. В конце концов, он был еще так молод, это была его первая настоящая война, боевое крещение. И сразу же неудачи.
Гилберт бы с радостью поддержал Людвига, сказал, что он ни в чем не виноват, что он отличная страна, и не стоит себя изводить. Но замкнутый младший брат молчал, а начинать такие разговоры первым старший не умел. Все же так не похожие друг на друга, они оба были настоящим воплощением немецкого духа: никаких сантиментов, никаких задушевных бесед. Даже малейшая слабость достойна лишь презрения. Каждый должен переживать свою боль в одиночестве, на виду оставаясь сильным.
Еще больше Людвига подкосило расставание с Аличе, как он ни старался это скрыть. По своей ли воле, под давлением ли политиков и старшей сестры (Гилберт очень надеялся на второе), но Аличе разорвала союз с братьями-Байльшмидт. А последнее донесение разведки сообщало, что Италия ведет переговоры с Антантой. Когда Людвиг услышал об этом, его лицо окаменело, точно у безжизненной статуи. Гилберт смог лишь хлопнуть его по плечу и сказать дежурную фразу о женском коварстве, сам себя в этот миг ненавидя…
«А вот Лизхен бы наверняка смогла пробиться сквозь его скорлупу, — подумал Гилберт, встретив застывший взгляд брата. — Так же, как она делала со мной…»
— Ты опять полез в самое пекло. — Не здороваясь, Людвиг озабочено кивнул на следы от пуль на капоте Грозного. — Сколько раз я говорил тебе, не рискуй! Как об стенку горох. Что если бы эти пули попали не в машину, а в тебя? Если бы…
— Люц, хватит строить из себя курицу наседку. — Гилберт отмахнулся. — Я твой старший брат, а не цыпленок. Мы же договорились больше не поднимать эту тему, забыл? Если ты позвал меня сюда только для того, чтобы прочитать очередную лекцию, я лучше пойду переброшусь с парнями в картишки.