Кто я для тебя?
Шрифт:
После замужества все стало только хуже, ведь теперь ей приходилось играть в этом бездарном спектакле одну из главных ролей: хозяйки дома. Эржебет должна была расточать гостям любезности, вежливо улыбаться, быть обходительной и очаровательной дамой. И, конечно же, старательно демонстрировать, какая они с Родерихом прекрасная пара и как прочен Австро-Венгерский союз. Хотя на самом деле они никогда не были любящими супругами. Эржебет бы даже друзьями могла назвать себя и Родериха лишь с натяжкой.
Он всего был с Эржебет добр и предупредителен. Никогда не повышал голос, не позволял себе резких слов и уж тем более грубостей. В их семейной жизни все было чинно и пристойно. Единственное, что могло вызвать у него эмоции, волне, радость, даже гнев, была музыка. Но никак не Эржебет.
И в постели казалось, что Родерих вообще не испытывает удовольствия, просто выполняет нудные и скучные, но необходимые обязанности. Дозированные ласки, точно отмеренное число поцелуев. Супругам положено спать вместе? Значит, будем спать. Раз в неделю, строго по расписанию. Это было вовсе не занятие любовью. Это был супружеский долг. И Эржебет всегда просто лежала, безучастно позволяя делать с собой, все, что он сочтет нужным.
Иногда, закрыв глаза, пыталась представить, что с ней Гилберт. Но от этого было мало толку, потому что холодные холеные руки Родериха трудно было спутать с его обжигающе-горячими чуть шершавыми пальцами.
Эржебет скучала по нему. По Гилберту, с которым можно было нарушать правила. Громко смеяться, устраивать безумные выходки. Бурно ссориться с крушением мебели и посуды. Затем также бурно мириться. И потом просто лежать рядом в кольце его сильных рук, позволяя углям страсти остывать в тишине и покое. Она скучала по этому фейерверку чувств. И чем глубже Эржебет затягивало в скучное болото австрийской жизни, тем больше она понимала, что по-настоящему живой она ощущала себя лишь рядом с Гилбертом. Глупо было от него бежать, бесполезно пытаться вырвать из сердца, забывшись рядом с другим мужчиной, более спокойным, более респектабельным… Следовало признать, что ее попытка начать новую жизнь провалилась. Она не могла без него.
Временами Эржебет уходила в воспоминания о нем и просто выпадала из реальности. Потом приходила в себя от взволнованного голоса Родериха, и оказывалось, что он уже минут пять пытается ее дозваться, а она не реагирует, точно мертвая.
Возможно она действительно умерла? По крайней мере, самой себе она казалась лишь трупом, двигающимся, разговаривающим, но совершенно бесчувственным. И все чаще бывали дни, когда она не могла найти себе места, без толку бродила по комнатам дворца. Все валилось из рук, ничто не радовало, она раздражалась и даже срывалась на Родериха, виновато лишь в одном. В том, что он не тот, кто ей на самом деле нужен.
И в такие моменты Эржебет думала, что надо просто все бросить, расторгнуть брак, оставив лишь нужный стране союзный договор, и продолжить сбегать из Вены к Гилберту. Но затем гордость брала верх. Она не могла позволить себе такого унижения — прийти к нему самой, признать свои ошибки. Точно побитая собака! Она живо представляла себе его торжествующую улыбку и даже знала, что он скажет.
«Что, Лизхен, теперь-то ты понимаешь, что ты принадлежишь мне?»
Эржебет сжимала зубы и обещала, что никогда не сдастся, не позволит ему выиграть эту их странную войну, длившуюся с тех пор, как они впервые встретились. И эта решимость придавала ей сил дальше выполнять обязанности хорошей жены: вежливо улыбаться на приемах, без зевков слушать очередную сонату Родериха, не кривиться от его поцелуев в щеку на ночь…
Хоть иногда тоска становилась настолько невыносимой, что Эржебет уже готова была отбросить свою гордость и просто бежать. Бежать, бежать, бежать к нему. Но от этого ее уже удерживал страх, самый тайный и самый жуткий из ее страхов. Страх, что Гилберт не захочет ее принять. Что он уже ничего к ней не чувствует. Совсем. Что она ему больше не нужна. Эржебет понимала, что если такое случится, ее сердце разлетится на мириады острых осколков, рвущих ей грудь и несущих смерть…
И поэтому она продолжала свой мучительный танец: жить с одним, думать о другом и терзаться сомнениями, противоречиями…
— Эржебет! — Оклик Родериха вывел ее из задумчивости.
«Вот опять. — Она обреченно вздохнула. — Я наверняка уже давно стою, глупо пялясь в пространство… Как же я ненавижу эту жизнь…»
— Дорогая, — в устах Родериха это слово звучало скорее как титул, чем нежное обращение к любимой женщине, — ты себя хорошо чувствуешь? Гости приедут с минуты на минуту…
— Со мной все в прядке, — привычно ответила Эржебет.
— Отлично. — Родерих сухо кивнул. — Сегодня ожидаются несколько особо знатных персон, поэтому все должно быть идеально. Если тебе действительно плохо — скажи.
«О да, конечно, на мое здоровье тебе плевать. А вот опозориться перед важными гостями ты боишься…».
— Все просто прекрасно, — процедила Эржебет сквозь зубы.
Родерих улыбнулся, взял ее под руку, и они отправились к главному входу в зал, чтобы приветствовать гостей.
На грандиозный бал, который Родерих традиционно устраивал каждый год, должны были прибыть не только австрийские вельможи, но и страны. Четко следуя этикетку, Родерих приглашал всю Европу, даже тех, кого на дух не выносил, например, Франциска и Артура. Да что там, он отсылал приглашение даже Гилберту. Но тот, в отличие от Родериха, никогда не отличался переизбытком вежливости, из года в год не жалуя венский бал своим присутствием.
На мероприятии от Германии появлялся лишь Людвиг, всегда сокрушенно извиняясь за грубость брата. Но Эржебет только радовалась, что Гилберта нет. Она не знала, что бы с ней случилось, если бы она увидела его. Эржебет отлично помнила тот случай пару месяцев назад, когда она вместе с Родерихом приехала в гости к братьям. Каждый раз, нанося визиты в Берлин, она страшилась, ожидая встречи с Гилбертом, и одновременно надеялась, что сможет сохранить самообладание. Куда там! Обычно в ее приезды он не появился, но в этот раз пришел и стоило ей только увидеть Гилберта, как она мгновенно потеряла голову. А когда они каким-то образом остались наедине, ни о каком самообладании уже не могло быть и речи.
Сильные руки, до хруста костей стискивающие ее талию. Жесткие волосы под ее пальцами. Поцелуй, полный горечи и страсти. И она растворяется в нем, теряет себя…
Если бы Людвиг тогда не вошел в комнату, Эржебет сомневалась, что стояла бы здесь сейчас рядом с Родерихом, приветствуя гостей натянутой улыбкой. Нет, совершенно точно, что она была бы сейчас в Берлине. И только она об этом подумала, как церемониймейстер объявил о прибытии господина Пруссии и господина Германии.
«Он наверняка ошибся, Людвиг всегда приезжает один… Гил бы никогда…»
Эржебет вздрогнула, как от удара, когда увидела, как следом за младшим братом в зал чеканным строевым шагом входит старший.
Эржебет отлично помнила, что Гилберт всегда надевает на любые торжественные мероприятия военную форму. Сам он часто приговаривал, что хочет отличаться от не нюхавших пороха слюнтяев, а Эржебет дразнила его солдафоном. Хотя в тайне всегда восхищалась: она была уверена, что Гилберт был создан для формы или точнее форма — для него. Вот и сейчас Эржебет невольно залюбовалась им. Темно-синий мундир с ярко-красной окантовкой и золотыми эполетами сидел на нем идеально, подчеркивая гордую осанку и широкие плечи. А белоснежная перевязь…