Чтение онлайн

Поэтому Михаил Семенович был недоволен работой Натана, причем еще до его отчета и по всем пунктам. Прежде всего отругал за доклад про царя Владислава III Варненчика. Это, признаться, Горлису обидней всего было. Он-то, признаться, проделанной срочной работой, объемной, полной, интересной, втайне гордился. Тем более что многое из информации, сообщенной Брамжогло, знакомого с османскими книгами, для европейских историков было вообще тайной за семью печатями… Но, оказывается, его сиятельство говоря «доклад», имел в виду военный смысл этого слова — то есть короткую, четкую, «безвариантную» справку. Натан же понял сие слово в ином смысле — как научный доклад. И именно такой труд представил, привлекши для него квалифицированную помощь.

Странным показалось Воронцову и столь долгое время, затраченное на чтение писем Разумовского его отцу. Но тут Горлис кратко рассказал о заседании «синклита» во главе с Достаничем, а также о разговоре с тем наедине, в котором говорилось о неразоблаченной работе османской разведки в Одессе.

Тогда Михаил Семенович вынужден был признать серьезность проблемы. По его кратким репликам Натан понял, что в штабе, базировавшемся у Варны, тоже были неприятно озадачены тем, что османы имели представление о некоторых секретных планах русских частей, их прибытиях и передвижениях. Когда же Горлис показал примеры расшифровки значительной части писем из Вены, Воронцов искренне заинтересовался проведенной работой и начал оттаивать.

— Да, Натаниэль, эта работа — действительно изрядная. Продолжайте ее в первую голову.

— Благодарю, Михаил Семенович, за оценку. Я подошел к самым интересным годам — 1805 и 1806-му. Но до континентальной блокады Британии.

— Что ж, удачи!.. И вот еще. Давайте без лишних звеньев в цепи.

— В каком смысле, ваше сиятельство?

— Когда найдете нечто важное, меня не ищите и мне не докладывайте. Сразу же отправляйтесь к полковнику Достаничу. И далее действуйте согласно его распоряжениям.

Горлис подумал, что это весьма разумно. Только не мог определить, чего в нем больше: знаменитой воронцовской деловитости, помогающей решать многие дела быстрее других, или же еще и нежелания брать на себя ответственность за чужие дела. Тоже, впрочем, понятное.

И вот настал тот долгожданный день, ради которого Натан столько работал. 10 октября он читал письмо Разумовского от 1805 года, в котором тот рассуждал о «недавно отрытой мануфактуре восточных тканей со специальным патентом». Горлис из прошлых писем уже мог понять, о чем, точнее, о ком здесь говорится. О нескольких турках, работавших при османском посольстве («мануфактура восточных тканей»), но занимавшихся исключительно сбором важных данных, то есть разведкой («специальный патент»). И вот какое метафорически странное описание давал Разумовский одному из них: «Оный знатный праздник — молодой, лет 25, как появился. Дитя его — со звездой, упавшей слева на висок. Глядите, дорогой Семен Романович, может, он скоро и у вас в Лондоне отмечаться будет».

Фраза, на первый взгляд кажущаяся бредовой, на самом деле была информативной и четкой. Разумовский сообщал коллеге, что в Вене под прикрытием османского посольства работает толковый («знатный») разведчик. В австрийской столице его зовут Байрам («праздник») — оглу («дитя»). Ему примерно 25 лет. Его способности и знание языков позволяют предположить, что далее он может переехать в посольство какой-нибудь другой столицы, в том числе и в Лондон. Ах да, последнее — и очень важное. Особая примета — родимое пятно на левом виске в форме звезды.

Поначалу Натан хотел бежать с этим письмом к Воронцову. Но вспомнил, что тот велел ему сего не делать. Потом захотелось поехать к Степану с Надеждой, попить с ними чаю по-домашнему. И порассуждать в Кочубеевом кабинете, обсасывая разные детали письма. Но тайна, открывшаяся Горлису, предстала перед ним так сразу, так ясно, что не нужно было никуда ехать.

Турецкий разведчик или, если угодно, шпион — Брамжогло Никос Никандрович, он же Никандрос Никандросович. Брам-жогло — это несколько видоизмененное Байрам-оглу. На приеме у Воронцова он почему-то предстал в непривычном виде, остриженным короче обычного. И тогда у него открылся нижний край родинки на виске. Натан посчитал ее похожей на кляксу. Но клякса ли, звезда ли — суть образы сходные; можно сказать — идентичные. К тому Брамжогло как раз выглядел на 25+23 = 48 лет.

Понятно, почему Брамжогло носил длинные волосы. Человеку его профессии приметы, вроде родимого пятна, вредны. Но вот зачем он постригся к приему? Зачем? Вопрос… Горлис вспомнил, что он сам сперва не узнал коллегу Никоса Никандровича в таком виде, стриженым, в модном цилиндре. Возможно, именно это было задачей преображения. Но из-за чего, из-за кого? Так, а что еще случилось на том приеме? Был отравлен полковник Гладкий…

Так вот он и есть виновник преображения Никоса Никандровича! Видимо, Байрам-оглу где-то на Балканах виделся с Гладким — в административных центрах. Или, может, во время военных действий в Греции или Сербии. Знакомство было не очень близким. Но всё же турок опасался, что Осип его узнает. Однако и не приходить на торжество тоже остерегался, дабы не вызывать подозрений. Потому закамуфлировался. Но, вероятно, Гладкий на том вечере бросил на Брамжогло излишне пристальный взгляд, может быть, на самом деле совершенно случайный, ничего не значащий. А тот решил, что будет надежней отравить неверного двухбунчужного казацкого пашу. Заодно в Стамбуле похвалят за казнь предателя. Но Осип, взяв отравленный бокал с вином, пошел выяснять отношения с Кочубеем. И это, в сумме с быстрыми решительными действиями Степана, его спасло. А заодно стало причиной подозрений в адрес Кочубея.

Что еще, что еще? Думай, Натан, думай! Да, еще вспомнилось, как испуган был Люсьен, когда Горлис задавал ему вопросы о загадочных узлах. Похоже, Люсьен этого не просто так испугался, но потому что неподалеку сидел, ожидая своей очереди, Брамжогло. Значит, он был с ним связан… Так, так, так… Байрам-оглу работал в Вене. И там, вероятно, общался с куафёром Леонардом. И тогда же узнал о его сыне Люсьене. Работал ли Леонард на османов, живя в Одессе, непонятно. Но предположительно Отье оставил сына знакомым на перевоспитание в Лемберге в 1814 году. А может, и присоветовал отдать мальчика в ученики к парикмахерам. Семейные склонности у того развились в лучшем виде. После чего Люсьен Асколь мог уже зарабатывать на жизнь самостоятельно. Не только в Лемберге, не только в Вене — по всей Европе. Кто знает, может, Люсьен и до Парижа добрался, но, обидевшись на отца, не стал искать его, не хотел с ним общаться.

И где-то в Европе на свою беду Люсьен пересекся с Байрам-оглу. Османские посольства работали в Вене, Берлине, Париже, Лондоне аж до начала Греческой революции, то есть до 1821 года. Люсьену было уже 19 — взрослый мужчина. Да, а кто, кстати, сказал, что турок обязательно действовал под посольским прикрытием? Он мог зваться любым другим именем, хоть Николя Брамжон, хоть Микаэль Брамшолль и работать где угодно. Люсьен Асколь подпал под его влияние, стал зависим от него. Турок помог ему выправить новые документы со звучной аристократической фамилией Люсьен де Шардоне. И далее использовал талантливого обаятельного юношу для своей работы. Модная парикмахерская — прекрасное прикрытие и всегда самые свежие новости, в том числе от жен видных чиновников, сановников, военных.

И вот еще. Поэт Пушкин уехал из Одессы посреди 1824 года. Через год исчез египтянин Морали, которого Достанич подозревал в работе на османов. А в 1826-м в Одессе появились, как бы по отдельности, Люсьен де Шардоне со своим салоном в центре города и яркий ученый человек Брамжогло, почти сразу приглашенный Орлаем на работу в Ришельевский лицей, который тоже в самом центре городской жизни. Причем приглашен в Лицей этот турок был заслуженно, ведь он поистине блестяще знает Новый Завет на койне [75] , Септуагинту [76] , вообще — древнегреческий. А уж как он рассказывает о сих предметах!..

Тут Натан вдруг подумал, что Байрам-оглу, он же Брамжогло, может быть, по происхождению никакой не турок, а грек. Вот ведь и Омер-паша на самом деле, как все знают, фанариот Вриони, только принявший иную веру и с тех пор верный не малой своей родине, а большому государству, империи. Подлинное имя этого Байрам-оглу — Брамжогло, вполне может быть — Гиосаргия или Гиосаргиос [77] .

Постыдный, наверное, выбор… Но ренегату ли Горлису-Горли судить его и о нем? Можно подшучивать над догматизмом сестры Ривки, такой святой и правильной в своем Литовском Иерусалиме [78] . Но нельзя не признать ее правоту в том, что Натан — отступник. И большим ли утешением является то, сколь трудно искать свое место в жизни, выбирая его в треугольнике Человек — Народ — Держава, особенно когда ты есть, и народ твой есть, а державы своей нету. Оттого столь многих таких примеров, куда ни глянь вокруг: Зайончеки, Стурдзы, Багратионы, Паскевичи-Эриванские. Вечные мысли, от которых ни уйти, ни убежать. И в Фину надолго не спрячешься…