Чтение онлайн

На основании всего этого Горлис написал толковый доклад. Но уже не как о короле Варненчике, а краткий, чтобы Воронцову понравилось и было прочитано им с вниманием и серьезностью. К докладу прилагались все шесть папок, дабы Михаил Семенович мог сам убедиться в справедливости выводов. Решение Воронцова было четким и быстрым. На правах генерал-губернатора Новороссийского края и Бессарабской области он распорядился немедленно освободить Ранцова и двух других студентов, содержавшихся за решеткой в пределах губерний, подотчетных ему. Что касается остальных… Михаил Семенович написал специальное письмо своему доброму приятелю, шефу жандармов Бенкендорфу, и отправил его экспресс-почтою Одесса — Петербург.

Теперь Натан мог с чистой совестью смотреть в глаза Любови Виссарионовне. Она же его истово благодарила. И просила прощения, что малодушно перестала верить в его обещание освободить Викочку. Горлис же в свою очередь просил у нее прощения, говоря, что и сам в этой истории был долгое время слишком глуп и легковерен. Когда ж Ранцова воскликнула: «Но ведь правда должна была восторжествовать!» — Горлис головой, конечно, кивнул, но про себя подумал совсем иное.

О нет, увы… Им помогла случайность. Безусловно, Лабазнов действовал слишком авантюрно по многим направлениям сразу. Потому рано или поздно выстроенный им карточный домик должен был посыпаться. Но вот именно, что «рано или поздно». Из-за счастливого совпадения многих обстоятельств это произошло «рано». Но могло также получиться «или поздно». И тогда Виконт Викочка, получив неправедный приговор, какое-то время гнил бы на каторге, потеряв здоровье, а может быть, и жизнь.

А так Викентий Ранцов был жив и, в общем-то, здоров. Землистый цвет лица от нескольких месяцев пребывания в одиночке без солнца — не в счет. На свободе и с правильным питанием — это поправимо, всё восстановится. Другое дело — глаза, в них появилась не просто взрослость, но глубина и еще какое-то трудно определяемое выражение. Сначала Натану показалось, что это грусть. Но потом он нашел более точное, хотя и длинное, определение — это грустная, но неукротимая мужская злость на несовершенство мира.

Ближе всего к этой истории стояла афера Лабазнова с завещанием Абросимова.

Тут важно отметить, что у жандармов в доме миллионщика имелся свой соглядатай, один из многих в городе (среди его донесений хранился и сделанный им подробный план двух этажей абросимовского дома да внутреннего двора). И это был… Впрочем, догадаться столь нетрудно, что и говорить отдельно об этом не стоит. От агента Лабазнов узнал, что Никанор Никифорович, чувствуя ухудшение здоровья, с начала 1826 года составляет завещание (с душеприказчиком господином Горли). А в нем будут упомянуты многие родственники. Среди прочих — два человека, промышляющих разными рискованными делами в краях, российской властью еще не вполне освоенных, на границе с землями вообще чуждыми и дико воинственными, — Кавказской области и Астраханской губернии.

Но у Лабазнова как раз летом, после создания Третьего отделения, планировалась инспекционно-организационная поездка на Кавказ. Его туда направляли как офицера, каковой вызывает большое доверие у государя-императора и Бенкендорфа. Харитон Васильевич, видимо, решил, что это прекрасный повод совместить деловое с полезным. И написал рапорт с просьбой проинспектировать также Астраханские края. Видя такое усердие, Бенкендорф, конечно же, согласился и расширил границы поездки.

И вот дальше мы вступаем на зыбкую почву предположений. Дело в том, что ответ на полицейские запросы показал: купцы Пархомий и Ипполит Выжигины среди умерших или погибших в тех краях не числятся. Однако и живыми их давно не видели и ни по каким местным документам они уже года два не проходили. Тут загадка — они сами исчезли, погибли? Или же им «помогли» исчезнуть, чтобы на их место поставить подставных «Выжигиных».

Были исследованы второе и третье «завещания», с мая лежавшие на хранении в Одесском отделении Государственного Коммерческого Банка. Как мы помним, составлялись они в Вознесенске и два свидетеля, в них расписавшиеся, были из того города. Вот тут совсем интересно: вознесенская полиция пояснила, что, согласно ее опросам, оба свидетеля (один пожилой, другой помоложе) были людьми довольно болезненными. За время, прошедшее с мая по октябрь, увы, оба скончались (по причинам вроде бы естественным). Ну а подписи их по мере утяжеления болезни сильно менялись. Так что и здесь ничего проверить невозможно.

Признаться, с подобным обилием белых пятен и такими зачищенными следами что-то доказать было бы трудно. Если бы не еще одна папка в жандармском кабинете, на обложке каковой было написано: «Завещания». В ней также имелись образцы почерка Абросимова, и разные стадии его осваивания. Кроме того, были подготовительные материалы для фабрикации завещаний еще трех богатых и слабых здоровьем людей, миллионщиков из крупных южных городов — Кишинева, Херсона и Симферополя (фамилии их, ценя приватность, называть не будем). В папках имелись образцы почерков каждого из них и список вероятных наследников, некоторые из которых (причем некоторые) помечены вопросительными знаками и галочками.

Тут Горлис официально не имел права писать доклад, поскольку был лицом заинтересованном, как составитель первого завещания. Но он помог подготовить тезисы Дрымову, чтобы тот доложился Воронцову. В этом случае доводы также были признаны существенными и серьезными. Михаил Семенович снова вынужден был писать послание Бенкендорфу, для чего попросил лист с упомянутыми тезисами (хорошо, что Афанасий Сосипатрович записал их своею рукой!). Подложность второго и третьего завещаний была признана. Правда, загадкой оставалось, что за ошибка случилась у аферистов, из-за которой появилось сразу два претендента с двумя завещаниями, мешавшими друг другу? Но тут уж чистые предположения, о коих мы поговорим чуть позже.

Дело о наследстве Абросимова было разблокировано. И Горлис наконец-то смог довести свою работу душеприказчика до конца. Более всего случившемуся изумилась девица Серафина Фальяцци, вступившая во владение большим домом на Итальянской улице. Ей трудно было поверить, что это произойдет. После этого прежняя ее шутка «Так куда будем вешать картину “Цветочки”?» сменилась на другую: «Милый, теперь и я — крупная домовладелица. Может, мне, как итальянке, переехать на Итальянскую?» Но Горлису, признаться, эта шутка нравилась намного меньше.

Оставалось еще много непроясненного в историях с тремя последовательными смертями в комнатах, запертых изнутри, но с открытыми окнами. Сначала Никанор Абросимов, потом Ивета Скавроне и Люсьен де Шардоне…

Пока что приведем лишь официальное заключение, данное одесской полицией, точнее, Афанасием Дрымовым, частным приставом І части Одессы (а все эти уходы из жизни случились именно на его территории ответственности, в старейшей половине Военного форштата).

Итак, было признано и подтверждено:

Что Абросимов погиб своею смертью — после длительной и тяжелой болезни.

Что Скавроне была убита влюбленным в нее куафёром де Шардоне по причине его буйной ревности. Якобы он спустился к ней по веревке с крыши, вступил в ссору. Когда ж она достала для самообороны пистолет, в припадке гнева вырвал его из рук и застрелил несчастную. А потом также забрался обратно на крышу и обрезал веревку.

Что самого Люсьена де Шардоне зарезал человек, в тот момент известный в Одессе как жандармский поручик Борис Беус. На самом же деле он — известный в прошлом преступник Кирилл Криух, в совершенстве освоивший сразу две криминальные «профессии»: оконный вор и подделыватель векселей. Используя специальное устройство «якорь», он посреди ночи спустился с крыши в спальню к куафёру и хладнокровно убил его. И подбросил для заметания следов якобы «прощальное письмо» от Люсьена. На самом деле — заранее заготовленную им фальшивку. Затем забрал в квартире все ценные вещи, украшения и уже под утро с помощью того же «якоря» покинул квартиру куафёра, уронив в траву одно кольцо из числа награбленного им.