Чтение онлайн

— Любезный, принеси мне чайку и бутербродов с колбаской. — Я отвернулся от официанта и с показным безразличием стал рассматривать в окно «логово серых кардиналов».

Лицо официанта, отражение которого я мог видеть в стекле, по‑видимому, сильно оскорблённого таким моим пренебрежительным отношением к его любимой конторе, еле заметно скривилось, и он сказал:

— Это здание СБ Конфедерации, молодой человек.

— Угу, — только и промычал я. — Чаю и бутербродов, любезный, живей.

Официант умчался на кухню, а я продолжал ожидать полковника Ерёменко, моего бывшего комбата, который сейчас пристроился на работу в здании напротив. Именно в этом заведении мы договорились с ним сегодня встретиться во время его обеденного перерыва.

Третий день я нахожусь в столице, живу в гостинице, присматриваюсь к городу и прикидываю, что делать с деньгами и акциями, полученными от полковника. Деньги, понятно, частью лежат в банке, а частью — у Егора Черносвита в посёлке Гвардейском. С ними проблемы нет, эти суммы будут потрачены на мой дом, куда я свою будущую жену приведу, и на обзаведение хозяйством. А вот с акциями работать непривычно, хотя и что это такое, я понятие имею.

Самая большая доля у меня (пять процентов) — в фабрике «Черносвит». Это заводик, который производит противопехотные мины МОН‑50 и ОЗМ‑72, а с недавнего времени ещё и сигнальные ракеты выпускать стал. Всего за пару лет акции, которыми я владел в этом предприятии, по рыночной стоимости удвоились в цене. То есть вкладывал я пятьсот золотых, а сейчас, если бы захотел эти акции продать, получил бы за них более тысячи. Что ни говори, а наш бывший комбат — мужик башковитый, и этого у него не отнять, он точно знал, что будет пользоваться спросом, и не прогадал.

Остальные акции относились к Краснодарской оружейной фабрике, судостроительному заводу «Залив», заводу Воровского, заводу «Прибой» и Лабинскому заводу по производству сахара. Все вместе мои ценные бумаги тянули почти на пятнадцать тысяч конфов, сумма более чем приличная, и такой старт, какой есть у меня, не у всякого нашего доморощенного олигарха имеется. Теперь мне предстояло решить, продавать все эти бумаги или положить их в Госбанк и жить на дивиденды. Прикинув, что к чему, я решил, что с продажей акций торопиться не стоит и полгодика можно спокойно обождать. Ценные бумаги в цене только растут, продать их я всегда успею, а основные траты мной планируются только на весну.

— Предъявите свои документы, — услышал я позади себя голос, который прервал мои размышления, и разглядел в стекле отражение пожилого полицейского лейтенанта из столичного батальона ППС.

«Вот же халдей, стукач поганый, наверняка решил бдительность проявить и вызвал наряд, — подумал я про официанта. — Ну ладно, шпион недоделанный, ты делаешь свою работу, а мне бояться нечего».

Неспешно развернувшись к полицейскому, я небрежным движением распахнул курточку. И первое, что блюститель порядка увидел, — это висящий в наплечной кобуре ТТ‑33, моё личное оружие, ни разу не подводившее своего хозяина, и было схватился за свой табельный наган. Но следом он разглядел на моей груди чёрный крестик с мечами, вытянулся и сказал:

— Извиняйте, ошибочка вышла.

— Ничего, — ответил я, чуть склонил подбородок и, повернувшись к стойке, из‑за которой на меня смотрел официант, молча поманил его указательным пальцем.

— Да‑да. — Он угодливо склонился возле столика.

— Где мой заказ, морда?

— Не извольте беспокоиться, сей момент будет. — Он покосился на мой Кубанский крест.

— Фамилия и звание?

Мой голос звучал глухо и угрожающе, и, хотя сотрудник СБ имел полное право не открывать свою личность, почуявший командные интонации лжеофициант растерялся, встал по стойке «смирно» и привычно доложился:

— Агент‑стажёр СБ Бельцов.

— Давно здесь?

— Третий день. Это моё первое назначение.

— В следующий раз будь внимательней. Но в принципе ты поступил верно, что полицейского для проверки вызвал. Вид у меня не столичный и внушающий подозрения, что есть, то есть, а рядом здание солидной конторы. Свободен, и чай принеси.

В этот момент появился тот, кого я ждал, прихрамывающий на левую ногу сорокалетний здоровяк в сером френче с погонами полковника.

— Проблемы? — Он посмотрел на меня и кивнул на Бельцова.

— Нет, всё ровно.

Проходящий в «Шляпнике» практику стажёр моментально исчез за барной стойкой. Ерёменко пожал мне руку и сел напротив, а я наконец‑то получил свой чай и бутерброды.

— Ну что, Саня, осваиваешься в столице?

— Деваться некуда, осваиваюсь. Как считаешь, командир, что лучше: в Краснодаре осесть или всё же в Гвардейском?

— Хочешь спокойствия, двигай в посёлок. Ну а если собрался серьёзными делами заниматься и есть желание по социальной лестнице вскарабкаться, тогда в столице. Между прочим, рядом со мной особнячок хороший продаётся, и недорого просят, всего четыреста монет. Хозяину деньги срочно нужны, и он торопится, хотя реально этот дом под семь сотен стоит.

— Подумаю. — Я кивнул.

— Думай быстрее, а то дом уйдёт, а мне лучше, если в соседях свой человек будет. — Он повернулся к барной стойке и, повысив голос, обратился к одному из местных служащих: — Петя, коньячку мне полста и лимончик.

Полковника обслужили, а я, покосившись на выпивку, спросил:

— Не рановато, ведь только середина рабочего дня?

— Мне можно, я теперь работник умственного труда, а коньячок в малых дозах стимулирует мозг. — Полковник одним махом влил в себя янтарную жидкость и, закусив лимончиком, сказал: — Ладно, Саня, понимаю, что не просто так ты повидаться хотел. Говори, что от меня требуется?

— Иваныч, мне в Трабзон надо. Чем скорее, тем лучше. Оформи в вашей конторе бумагу хорошую и красивую, чтоб меня через линию фронта пропустили. Я‑то и сам пройду, но это потеря времени, и назад не один возвращаться буду, надо, чтобы армейская разведка меня поддержала и возможные хвосты обрубила.

— С Трабзоном сейчас перемирие, Саня. Может быть, подождешь, пока всё утрясётся?

— Нет, — покачал я головой, — и так времени много потерял, больше года ждал, а теперь надо поторопиться.

— Подругу вытянуть хочешь?

— Да, её и ребёнка своего.

— Так куда торопишься, ведь сам же говорил, что не любишь её?

— Верно, но любовь — отдельно, а уважение и глубокая симпатия к этой женщине — тоже отдельно. Не знаю, как это объяснить, Иваныч. Мне с ней рядом хорошо было, спокойно, и это тот редкий случай, когда ты всегда рад человеку, смотришь на него — и сердце радуется, что он с тобой рядом. Тоскую я по этим ощущениям. Опять же ребёнок у нас есть, и, как радио вещает, положение моего тестя Кары в Трабзоне нестабильное. Мэр тамошний с нами мира захотел и может по наёмнику ударить, а в таких делах его семью задеть — как два пальца об асфальт. Да и если рассуждать чисто по‑деловому, чем быстрей эту тему разгребу, тем быстрей смогу заняться другими своими делами. Выручай, Иваныч.