Чтение онлайн

А ведаете, что самыми священными считаются старые деревья, с наростами, дуплами, выступающими из-под земли корнями или расщепленными стволами, а также с двумя и тремя стволами, выросшими из одного корня? Между стволами таких деревьев пролезали больные, протаскивали больных детей. И все здравы становились. Или перед большим делом загадывали наудачу - и помогало.

Фрол замер. Именно в таком дубе он обнаружил сокровища! Значит, дуб-то был священный! И возможно то, что он остался жив в своих странствиях не случайно - дуб помог ему.

4.В станице

Этой ночью Степану спалось ещё лучше, чем предыдущей. Помолившись, как обычно, он вытянулся на лавке, закрыл глаза, и сразу же погрузился в мечты о новой, счастливой жизни. Заснул он скоро, но и утром вчерашнее настроение продолжало оставаться, и оно подталкивало к действиям.

Марте, как и обещал Агафон, стало легче. Кряхтя и охая, она слезла с печи и села вместе со всеми за стол.

Это была маленькая, беленькая женщина, похожая на сдобную булку. Говорила она мало, в основном, слушала, во всём соглашаясь с мужем. Из разговора товарищи узнали, что Марта - литовка, сирота. Её дальние родственники не давали согласие на брак с крестьянином, хотя и вольным, но православным, они говорили, что он околдовал её.

– Может и так, только я хотела быть околдованной, - улыбнулась Марта, - и ослушалась их.

Молодые люди, вынужденные бежать, устремились на Юг. Много дорог было пройдено, пока они не оказались на берегу Кубани, здесь родилась Катерина.

– Больше детей Бог не дал, - вздохнул Терентий.

– На всё воля Божья, - отозвалась Марта.

Однако Фрол нетерпеливо ёрзал на месте, стараясь вставить своё слово, чтобы изменить русло разговора. Наконец, собеседники перешли к сегодняшним делам.

– Дядька Терентий, пойдём в станицу, к вашему атаману, - настойчиво проговорил он. На что Терентий, лениво попивая молоко, спокойно ответил:

– Погодим маленько, завтра отправимся - кобыла жеребая прихворнула, посмотреть надобно.

После завтрака Терентий показал своё хозяйство. В хлеву стояли две коровы с телёнком. За перегородкой развалилась на соломе пара волов. Овцы, козы, свиньи.... И в конюшне имелся десяток лошадей. На птичьем дворе требовали корма утки и куры. Пока Терентий колдовал над кобылой, что-то нашёптывая и гладя по круглым бокам, Степан и Фрол дивились круторогим волам.

– Как вы, втроём, управляетесь с таким хозяйством?
– удивился Фрол.

– Привыкли, - отозвался Терентий, - крестьянину без этого нельзя.

– Вот и у меня всё это будет, - уверенно произнёс Степан.

На следующее утро они отправились станицу, верхом. Жёг мороз, хлестал ветер. Но благо - ехать недалеко. Вскоре всадникам показалась вышка со сторожевым казаком, укутанным в огромный тулуп. Лица его рассмотреть было невозможно из-за башлыка, натянутого на лоб по самые глаза.

Станица была обнесена глубоким рвом, валом и тыном ещё со времён некрасовских казаков, но кое-где виднелись новые тынины. Вероятно, здесь следили за целостностью ограды. В самом селении было спокойно и безлюдно. Низкие глинобитные хатки, укрытые снегом, распознавались только по дыму из труб да натоптанным базкам.

На станичной площади, майдане, разместились станичное правление - обыкновенная хата, но под черепицей, и лавка. Атаман Пётр Максимович Чернецов, смуглый, горбоносый сотник с быстрым взглядом узких глаз, стремительно шагнул в правление, где его ждал казначей, старший урядник Афанасий Бычков. Вскоре к ним присоединился писарь Фёдор Лютиков.

– Ну, что, братья-казаки, пора молодых ставить на крыло. Скольки у нас в этом году малолетков, Афанасий?
– строго спросил Чернецов, глядя на казначея.

– Восемь с половиной, считая Петьку-хромого, - хмыкнул Лютиков.

– Не шуткуй, Фёдор! Казаков, кто в силе, у нас и полсотни не насчитывается, думал, в сей год добрая прибавка будеть молодняка.

– А что поделаешь, Пётр Максимович? Девки рождались той год. Энтих много. Но под ружжо их не поставишь, на коня не посодишь: усе замужние, а то и обдетилися, - откликнулся Бычков.

– А бессарабы Колька с Митькой? Здоровые бугаи. Скольки им лет?

– Кольке шишнадцать, Митьке пятнадцать.

– Да, - вздохнул, атаман - подранки. Выходить, и десятка не набирается молодых.

– Так и станица - скольки дворов, - встрянул Лютиков.

– А энтих, новых, что у Терентия, вы видели?

– Я видел, Пётр Максимович, - подтвердил Бычков, - молодые, крепкие. Прямо рвутся в бой. Один чёрный такой, похожий на цыгана, так и говорить: хочу в казаки записаться. Другой - агудал, кулаки по пуду. А третий - дохтур, постарше, худюшший. Ему не саблю, а байдик в руки.

Атаман задумался, потом проговорил:

– Казаки, а что если мы ентих двох запишем тожеть к малолеткам?

– Любо!
– согласились с ним казначей и писарь.

Раздался стук в дверь, и в правление заглянул Терентий:

– Здорово ночевали, казаки!

– И ты здрав будь! На ловца и зверь бежить. Взойди, Терентий. Как раз об твоих гостях гутарим.

– Да я не один, Пётр Максимович, с ними же и пришёл.

– Вот и хорошо!

Атаман Чернецов приветливо поздоровался с новиками, каждого расспросил о прошлом, правда, не настаивая на подробностях. Пользуясь этим, Степан и Фрол утаили некоторые "мелочи" своей жизни, зато Клаус разрыдался и, виня во всём себя, поведал о своём пороке, о странствиях с ногайцами, о жизни в плену у черкесов....

Чернецов, вежливо выслушав его, погладил усы и с важностью посмотрел на приятелей.

– Так, ребяты, конечно, у казаки хотите?
– скорее утвердительно сказал, чем спросил он, и нарочито важно и строго пояснил:

– Это непросто. Не кажного зачисляють у казаки, и не кажный можеть стать им, всякий день смерти смотреть в лицо. У нас свои обычаи и порядки. Если кому-то что-то можно, то нам нельзя - мы казаки! Казачья воля - опасный и тяжкий труд. У казаков дружба - обычай, товаришшество - правило, гостеприимство - закон. Ежели примете наши порядки, тогда будем решать. Как?

У Фрола горели глаза:

– Примем, примем!
– воскликнул он.

– А ты что молчишь?
– обратился атаман к Степану, любуясь его богатырским станом.

Степан не стремился в казаки, он не любил военные забавы, стрельбу, опасности. Его мечты далеки от всего этого. Но вдруг ему не дадут землю?! А её надо ещё защищать от этих "ногаев", о которых столько говорят. И он согласился:

– Ладно.

– Тогда пиши!
– приказал Чернецов писарю:

Тот раскрыл толстую замусоленную тетрадь, взял перо, плюнул в чернильницу, разжижая засохшие чернила, и приготовился писать.