Чтение онлайн

Еще очки. Очки тоже предлагали мужчинам держать дистанцию. Это ей давным-давно объяснил один университетский препод. На свою голову, между прочим, объяснил. Он волочился за Ингой, и она уже не знала, как от него отвязаться, но однажды он сам подсунул ей в руки «противоядие».

– Инга! – сказал он как-то, усаживаясь к ней за столик в кафе. – Когда вы в очках, я вас боюсь!

– Почему? – удивленно подняла брови Инга.

– Потому что, если бы не очки, я бы давно плюнул на все условности и поцеловал бы вас! А когда вы в очках, сделать это практически невозможно. Тут или вас поранишь, или ненароком собственный глаз выколешь!

Так что очки и шпильки – женское оружие, которым Инга научилась владеть в совершенстве. Ну и дым сигаретный в довесок. Так что можно не сомневаться: у Баринова если и возникнет какое сексуальное влечение, она ему поможет справиться с ним – потушит.

Вот так она раззадоривала себя на предстоящую встречу, понимая, что никуда не пойдет. Что она ужасно боится снова встретиться с тем, которого так любила и, как оказалось, совсем не забыла.

Инга затушила сигарету. Во рту было противно, на душе – тоже. Она сбросила любимые шпильки, натянула не менее любимые свои полосатые носки, сунула ноги в растоптанные серые валенки и села к столу у окна.

Она выглянула на улицу через щелочку неплотно сомкнутых занавесок и чуть влево наискосок через огород увидела свет в окне соседнего дома и тень, большую и страшную, словно медведь навалился на стол.

– Никуда не пойду! И пошел он к чертям!

– Мур-р-р-р! – согласился с ней лысый кот.

* * *

А назавтра была пятница – банный день. И Инга с обеда стала готовиться к священному ритуалу.

Она сновала от дома к бане, притулившейся на задворках участка, – то проконтролировать, как вода набирается в бак, то подкинуть дров в топку. Когда скатывалась с крыльца, невольно косилась на бариновские хоромы. Никаких признаков жизни. Даже печка не топилась.

«Не помер бы с горя...» – с усмешкой подумала про себя Инга.

* * *

Не, не помер. Баринов, уснувший накануне со светом, завалившись на стол у окна, поздно ночью очнулся от сна. Ему снилась Инга. Но не та, которую он встретил накануне, а та, какую знал тогда. Во сне этом она, а не Алла Константиновна родила ему двух рыженьких мальчиков, и не с Аллой, а с ней, Гусей, жил Баринов в Большом Логе.

– Гуся! – позвал спросонок Баринов и проснулся от своего голоса.

Свет горел. За окном – тьма непроглядная. В доме напротив – ни огонька.

– Вот и хорошо, что все спят... И идти никуда не надо.

Баринов разделся, нырнул под одеяло, и сон снова облапил его, утащил в воспоминания, в те далекие годы, когда был он молод и счастлив. Или ему казалось, что был счастлив?..

Проснулся Баринов поздно. Есть не хотел, даже чаю не хотел. Вытянул папку со своими записями, углубился в чтение. А когда услышал бряканье ведра на соседнем крыльце, вскочил, впрыгнул в домашние джинсы, отдернул занавеску на окне и залег за цветочным горшком, как фашист в окопе.

Инга прошмыгнула за дом с ведром в руке, потом загремела чем-то в сарае. «Если баню топит, какого рожна в сарае шумит?» – подумал Баринов. И тут же его осенило.

– Ё-мое! Да это же она мое внимание привлекает! «АднАзначнА»! – передразнил он известного политика и тихонько засмеялся. Он знал, что за цветочным горшком да в темном окне его с улицы точно не видно, и все-таки шарахался, когда Инга пролетала мимо его окон. Она никогда раньше так не мельтешила. Да хоть бы ту унылую задницу вспомнить! Уж если он не узнал в ней любимую Гусю!

Баринов устал прятаться за цветочным горшком, да и смотреть было не на что: Гуся скрывалась в доме и не собиралась выходить. Он потянулся до хруста, плеснул в любимую чашку остывшего чая. Хотел почитать – не читалось. Включил телевизор – не смотрелось.

Так он промаялся до сумерек, прислушиваясь к звукам, доносящимся из соседнего дома. Правда, ничего интересного не слышал. Едва стемнело, включил в доме свет и принялся топить печку. Баня у Баринова тоже была. Смешная, крошечная и не в отдельной постройке, а прямо под крышей дома. Жилую половину с баней разделяли только холодная прихожая, которую Баринов по-деревенски называл «сени», – именно так эту часть дома представила ему хозяйка, продавшая дачу. Банным днем у Баринова была традиционно суббота, как на флоте было заведено, и он традицию не ломал. В субботу топил баньку, да так, что сени разогревались. Можно было через сени без одежки в дом прошмыгнуть – не околеешь!

* * *

Часов в пять вечера на крыльце Гусиного дома вспыхнул свет – тускловатая лампешка под жестяным козырьком высветила кружок на деревянном настиле. Баринов как раз пялился в окно на соседкин дом и до того, как заскрипела дверь, успел щелкнуть выключателем. Его жилище погрузилось в темноту, только оранжевые языки пламени, плясавшие в печи, освещали кухню.

Баринов снова, как днем, завалился за цветочный горшок и, затаив дыхание, стал ждать. Он слышал, как Гуся разговаривала с лысым котом, уговаривая его «не скучать», потом она плотно прикрыла двери, накинула петлю на железное «ухо» и вставила в него деревянную палочку, болтавшуюся на веревке у дверного косяка, – так все деревенские закрывали свои дома, если уходили недалеко и ненадолго.

Потом он не видел, а только слышал, как ее разношенные валенки шаркали по деревянным мосткам, проложенным до бани, как взвизгнула в темноте тяжелая дверь. «Петли смазать надо...» – машинально подумал Баринов и тут же увидел засветившееся вдалеке крошечное оконце, плотно задернутое ситцевой занавеской в цветочек.

У него было ощущение, что сегодня что-то произойдет. То, что не произошло вчера.

– Ну и что, бриться, что ли? – спросил Баринов сам себя.

Он снова щелкнул выключателем, зажмурился от яркого света и, разглядывая себя критически в мутноватом зеркале, решил: бриться не надо, и так хорош.

Он влил в себя не одну кружку чаю, читал потрепанную книжку – первую попавшуюся ему на глаза, и не улавливал сути, и краем уха слушал телевизор, в котором одна говорящая голова сменяла другую, и не понимал, о чем они спорили-бодались между собой.

Услышав внезапно отдаленный грохот, Баринов сдвинул на кончик носа очки, поверх них выглянул в окно. И в тот же миг услышал душераздирающий вопль из соседской бани.

Он вылетел на улицу, забыв сунуть ноги в тапки, одним прыжком сорвался с крыльца, в три прыжка преодолел расстояние до дыры в заборе. Секунда – и он протиснулся на чужой участок, две секунды – пересек грядки, утопая по щиколотку в сырой, не промерзшей земле.

Он бежал по деревянным мосткам, а навстречу ему в белом длинном халате, как привидение, с полотенцем, завязанным по-восточному – тюрбаном – на мокрой голове, неслась Гуся. Он поймал ее, прижал к себе, она не вырывалась от него, не попыталась убежать, как раз наоборот – зарылась носом в его свитер и, стуча зубами, пыталась что-то сказать.

– Гуся, Гусенька! Что случилось? Кто-то зашел? Напугал? Кто???

Баринов готов был убить, растоптать того, кто напугал его любимую женщину.

– Кто???